– Уйди, Беренгария, – сказал король. – Уйди и ты, Эдит, и не докучай мне больше своими просьбами. Уступаю я в одном: прикажу отложить казнь до полудня. Иди и успокойся, дорогая Беренгария, ступай. Эдит, – добавил он, бросив на нее такой взгляд, что даже мужественная девушка содрогнулась от ужаса, – уходи, если разум не оставил тебя!

Женщины удалились, вернее – почти выбежали из шатра, забывая о своем ранге и придворном этикете, словно стая диких уток, испугавшихся коршуна, падающего камнем с неба.

Они возвратились в шатер королевы, предаваясь бесплодному раскаянию и укоряя друг друга. Казалось, одна Эдит ничем не проявляла своего горя. Без малейшего вздоха, не проронив ни одной слезинки, без единого упрека, ухаживала она за королевой, скорбь и отчаяние которой проявлялись в бурных истерических припадках и слезных излияниях. Эдит лишь старалась утешить ее ласками и уговорами.

– Не любила она этого рыцаря, – шепнула Флориза Калисте, старшей по рангу придворной даме. – Мы ошиблись: она жалеет его, как сокрушалась бы о судьбе любого незнакомца, попавшего из‑за нее в беду.

– Молчи, молчи, – ответила ее подруга, более опытная и наблюдательная. – Она из гордого рода Плантагенетов, а они никогда не подадут виду, что их постигло горе. Смертельно раненные, истекая кровью, они находили в себе силы перевязать даже царапину у своих менее стойких товарищей. Флориза, мы совершили ужасный поступок; что до меня, то я готова была бы лишиться всех своих драгоценностей, если можно было избежать последствий нашей роковой шутки.

Глава XVIII

Здесь нужно бы вмешательство светил

Юпитера и Солнца, а они

Горды и взбалмошны. От сфер небесных

Заставить к нам их, к смертным, обратиться

Ужасно трудно,

«Альбумазар»

Отшельник последовал за дамами, покинувшими шатер Ричарда, как тень следует за солнечным лучом, когда облака набегают на диск солнца. Но с порога он обернулся, предостерегающе, почти с угрозой простер руку в сторону короля и сказал:

– Горе тому, кто отвергает совет церкви и обращается к гнусному дивану неверных! Король Ричард, я еще не отрясаю прах со своих ног и не покидаю твоего лагеря – меч еще не упал, но он висит на волоске. Надменный государь, мы еще встретимся.

– Да будет так, надменный иерей, более гордый в своей козьей шкуре, чем принцы в пурпуре и тонком полотне, – ответил Ричард.

Отшельник исчез, а король продолжал, обращаясь к арабу:

– Скажи, мудрый хаким, позволяют себе восточные дервиши так вольно разговаривать со своими государями?

– Дервиш, – сказал Адонбек, – бывает либо мудрецом, либо безумным; средины нет для того, кто носит кирках note 19, кто бодрствует по ночам и постится днем. Поэтому он либо достаточно мудр, чтобы вести себя скромно в присутствии государей, либо же, если он не наделен разумом, не отвечает за свои поступки.

– Я думаю, что к нашим монахам подходит по преимуществу второе определение, – сказал Ричард. – Но к делу… Как мне отблагодарить тебя, мой ученый врач?

– Великий король, – сказал эль‑хаким, склонившись в глубоком восточном поклоне. – Дозволь твоему слуге молвить одно слово, не поплатившись за это жизнью. Я хотел бы напомнить тебе, что ты обязан своей жизнью – не мне, лишь скромному орудию, нет – всевышним силам, чьими благодеяниями я наделяю смертных…

– И я готов поручиться, что взамен ты хотел бы получить другую, а?

– перебил король.

– Такова моя смиренная просьба к великому Мелеку Рику, – сказал хаким.