– Выйди в лагерь, добрый хаким, и там ты найдешь их достаточно, – сказал король. – Но не пытайся отнять у моего палача его пациента: не пристало столь прославленному врачу, как ты, вмешиваться в чужие дела. К тому же я не понимаю, каким образом избавление преступника от заслуженной им смерти может пополнить счет чудесных исцелений.

– Если бы ты был в состоянии объяснить, почему глоток холодной воды исцелил тебя, между тем как самые дорогие лекарства не помогали,

– ответил хаким, – тогда бы ты мог рассуждать о других тайнах, сопутствующих всему этому. Что до меня, то я непригоден к великим трудам, так как утром дотрагивался до нечистого животного. Не задавай потому больше никаких вопросов; достаточно того, что, пощадив по моей просьбе жизнь этого человека, ты, великий король, избавишь себя и твоего слугу от большой опасности.

– Слушай, Адонбек, я не против того, чтобы лекари окутывали свои слова таинственностью и утверждали, будто они обязаны своими познаниями небесным светилам. Но если ты хочешь испугать Ричарда Плантагенета опасностью, грозящей ему из‑за какого‑то пустякового предзнаменования или неисполненного обряда, то помни: ты разговариваешь не с невежественным саксом и не с выжившей из ума старухой, которая отказывается от своего намерения из‑за того, что заяц перебежал ей дорогу, или ворон закаркал, или кошка зафыркала.

– Я не могу воспрепятствовать тебе сомневаться в моих словах, – сказал Адонбек. – И все же да окажет мой король и повелитель снисхождение и поверит, что устами его слуги глаголет истина… Неужели он считает справедливым, отказавшись помиловать одного несчастного преступника, лишить благодеяний чудеснейшего талисмана весь мир, всех страдальцев, пораженных болезнью, столь недавно приковывавшей его самого к этому ложу? Вспомни, король, что ты можешь умертвить тысячи людей, но ни одному человеку не можешь вернуть здоровье. Короли обладают властью сатаны мучить, мудрецы – властью аллаха исцелять… Остерегайся стать помехой для оказания блага человечеству, которого ты сам дать не в состоянии. Ты можешь отрубить голову, но не можешь вылечить больной зуб.

– Это неслыханная дерзость, – сказал король, снова ожесточившись, как только хаким стал говорить высокомерным, почти повелительным тоном. – Мы считали тебя нашим лекарем, а не советником или духовником.

– Так‑то вознаграждает славнейший государь Франгистана за благодеяние, оказанное его королевской особе? – спросил эль‑хаким. От прежнего смирения и униженности, с какими он упрашивал короля, не осталось и следа; он держал себя высокомерно и властно. – Знай же, – продолжал он, – перед всеми европейскими и азиатскими дворами – мусульманскими и назареянскими, – перед всеми рыцарями и благородными дамами, повсюду, где внимают звукам арфы и носят мечи, повсюду, где любят честь и презирают низость, перед всем миром я ославлю тебя, Мелек Рик, как неблагодарного и неблагородного человека. И даже те страны – если есть такие, – где не слышали о твоей славе, узнают о твоем позоре!

– Ты смеешь мне угрожать, подлый неверный! – воскликнул Ричард, в бешенстве подступая к Адонбеку.