– Опасность и смерть не в диковину Ричарду, – гордо ответил монарх. – Он не страшился мечей, ему ли бояться кинжала.

– Опасность и смерть близки, – повторил пророк; и глухим замогильным голосом он добавил: – А после смерти – Страшный суд!

– Святой отец, – сказал Ричард, – я чту тебя и твою святость…

– Почитай не меня! – перебил отшельник. – С таким же основанием ты можешь почитать самое мерзкое насекомое, ползающее на берегах Мертвого моря и питающееся его проклятой богом тиной. Но почитай того, чьих велений я глашатай. Почитай того, чей гроб ты поклялся освободить. Соблюдай клятву верности, принесенную тобой, и не разрывай драгоценных уз единства и согласия, которыми ты связал себя со своими августейшими союзниками.

– Благой отец, – сказал король, – вы, служители церкви, как кажется мне, недостойному мирянину, слишком высокого мнения о величии вашего священного звания. Не оспаривая вашего права заботиться о нашей совести, я все же думаю, что вы могли бы предоставить нам самим заботиться о своей чести.

– Слишком высокого мнения! – повторил отшельник. – Это я, достославный Ричард, слишком высокого мнения, я – лишь колокол, повинующийся руке звонаря, лишь бесчувственная, ничтожная труба, разносящая повеления того, кто трубит в нее! Смотри, я опускаюсь пред тобой на колени и умоляю тебя сжалиться над всем христианским миром, над Англией, над собой!

– Встань, встань, – сказал Ричард, понуждая отшельника подняться.

– Не пристало, чтобы колени, которые ты так часто преклонял перед богом, попирали землю в воздаянии почести человеку. Какая опасность ожидает нас, преподобный отец? И когда могущество Англии падало так низко, чтобы шумная похвальба этого обозлившегося новоявленного герцога могла встревожить ее или ее государя?

– Я наблюдал с башни у себя в горах за небесным звездным воинством, когда каждая звезда в своем ночном круговращении посылает другой весть о грядущем и мудрость тем немногим, кто понимает их голоса. В Доме Жизни сидит эраг, мой король, завидующий одновременно и твоей славе и твоему благоденствию, – эманация Сатурна, грозящая тебе мгновенной и жестокой гибелью, которая, если только ты не смиришь свою гордую волю перед велением долга, вскоре поразит тебя даже в твоей гордыне.

– Довольно, довольно… Это языческая наука, – сказал король. – Христиане ею не занимаются, мудрые люди не верят в нее. Старик, ты безумец.

– Я не безумец, Ричард, – ответил отшельник. – Я не настолько счастлив. Я знаю свое состояние и то, что какая‑то часть разума оставлена мне не ради меня самого, а ради блага церкви и преуспеяния крестоносцев. Я слепец, который освещает факелом путь другим, но сам не видит его света. Спроси меня о том, что имеет отношение к процветанию христианства и успеху этого крестового похода, и я буду говорить с тобой как самый мудрый советник, обладающий непревзойденным даром убеждения. Заговори со мной о моей злополучной жизни, и мои слова будут словами помешанного изгнанника, каким меня справедливо считают.

– Я не хотел бы разрывать узы единения между государями‑крестоносцами, – сказал Ричард, несколько смягчившись. – Но какое удовлетворение они могут дать мне за причиненную несправедливость и обиду?

– Я могу ответить и на этот вопрос, так как имею полномочия говорить с тобой от имени совета, который спешно собрался по предложению Филиппа Французского, чтобы принять необходимые для этой цели меры.