Глава десятая

Восемьдесят девять шагов к истине

«Если хочешь, чтобы что-то было сделано правильно, сделай это сама».

Больше всего Леру угнетала несправедливость происходящего. Она вообще болезненно относилась к несправедливости. Первый муж то и дело, снисходительно улыбаясь, объяснял, что в этом мире справедливости нет вообще, а потому ждать ее могут только инфантильные и экзальтированные особы вроде нее, но Лера все равно каждый раз огорчалась чуть не до слез, когда сталкивалась с тем, что считала несправедливым.

Окровавленного павлина на столе в своем кабинете, трупа Марины и следственных действий в день рождения мама не заслуживала. А потому Лере было очень горько, что апофеозом с любовью задуманного и подготовленного праздника стали носилки, накрытые белой простыней, чужие люди с мрачными лицами, снующие между барским домом и маслодельней, и грязные отпечатки, оставляемые этими людьми на отскобленных добела половицах. К ночи пошел дождь, и грязь отпечатков была видна отчетливо. Так отчетливо, что Лере казалось, что она въелась намертво, эта грязь, если и не в половицы, то в душу точно.

Состояние мамы ее тревожило. Татьяна Ивановна была бледна и молчалива. Казалось, случившееся тяжким грузом легло на ее плечи, которые, всегда такие прямые, поникли под этой ношей.

Полицейский капитан, расследующий дело, расположился в кабинете Марины. Бывшем кабинете, в который уже никогда не войдет, шелестя длинными юбками, его хозяйка. Кабинет Татьяны Ивановны использовать было затруднительно. Правда, после того как все было сфотографировано, мертвую птицу убрали, залитые кровью документы выбросили, а стол отмыли (проделывая все это, уборщица баба Катя беззвучно ругалась себе под нос). Но капитан к тому моменту уже освоил невеликое пространство Марининого кабинета, а потому за начальнический стол перебираться не спешил.

Татьяна Ивановна за оскверненный стол тоже не садилась, не могла себя заставить, поэтому стояла у окна, прислонясь спиной к широкому деревянному подоконнику, и потухшими глазами следила за всеми, кто проходил по коридору.

Капитан опрашивал свидетелей, то есть участников праздника. Гостей на дне рождения Татьяны Ивановны было около тридцати человек, поэтому беседа (или это был допрос) затянулась за полночь.

Судя по лицу капитана, картина вырисовывалась довольно мрачная. Да чего там говорить, тухлая картина. Худо-бедно централизованно за столом под яблонями все сидели не больше часа. Да и то гости периодически отходили покурить, позвонить или в туалет. Через час все вообще пошло вразнос. Кузнецы уединялись в кузне, чтобы догнаться своим чудо-самогоном. К работникам усадьбы, живущим в поселке, приходила и уходила родня. Кто-то бегал на речку купаться. Кто-то, как Олег, разжигавший ребятне костер на берегу, отлучался, чтобы проверить, чем занимаются дети. Практически у каждого был момент, когда он оставался один, а значит, ни у кого, вообще ни у кого, не было алиби на момент убийства Марины. И абсолютно любой мог незамеченным шмыгнуть в барский дом и подбросить несчастного павлина.

В это время в усадьбу вполне мог проникнуть и кто-нибудь посторонний. Посетители частенько заезжали сюда по окончании рабочего дня, чтобы просто побродить по парку, саду или березовой роще. Это не возбранялось, и вход сюда был постоянно открыт. Правда, никто из сидящих за столом не видел чужих, однако это ни о чем не говорило. Туристы воспринимались здесь как часть пейзажа.

Откуда взялся павлин, тоже оставалось загадкой. Нигде поблизости не было павлиньей фермы, никто в поселке павлинов не разводил, информации о том, что птицу похитили из городского зоопарка, тоже не поступало.

Когда настала очередь Леры и она твердой поступью вошла в маленький душный кабинет, капитан уже выглядел очень уставшим.