Ряды усыпальниц вставали уступами, одна над другой, не схожие между собой, как люди, погребённые под ними, и всё же столь близкие и столь схожие, как люди одного народа, одного племени.

По крутой тропе поднявшись в гору, свернули к гробнице Кусама-ибн-Аббаса. В обители, построенной царицей Туман-агой для дервишей, богомольцев и странников, Садреддин-бай увидел столь же костлявого, как и сам он, смуглого, белобородого звездочёта.

Из почтительного смирения Садреддин-бай остановился и поклонился звездочёту издали.

Смуглый старик, восседавший на коврике, сотканном из белой и чёрной шерсти, перебирал перламутровые чётки и смотрел прямо перед собой. Он, казалось, ничего не видел ни вокруг себя, ни на всей этой бренной земле: люди, царства, города изменяют свой лик, дряхлеют, сходят с лица земля, но неизменными, бессмертными остаются небесные светила, тайные письмена созвездий, где посвящённый может прочесть любое предначертание, судьбы людей, городов, царств. Можно не знать хитрых сплетений букв в земных книгах, — для мудрости довольно того, что начертано на небесах перстом милостивого, милосердного.

Длинный конец чалмы свисал с плеча на чёрные складки халата. И не разберёшь, что было белей — чалма ли эта, борода ли его, перламутровые ли его чётки, белый ли узор на чёрной шерсти ковра.

Слева от старика, не смея пребывать на одном ковре со своим наставником, кротко и неподвижно замерло трое его учеников, бледных, безмолвных, бесстрастных. Они сидели в ряд, не спуская глаз с наставника, и невольно повторяли каждое движение его лица, а пальцы их шевелились, словно перебирали чётки, хотя чёток в их пальцах не было.

Садреддин-бай поклонился ещё раз.

Звездочёт, не удостаивая купца взглядом, пробормотал:

— Говори.

Тогда Садреддин-бай шагнул к нему ближе и опустился у края ковра:

— Обеспокоен я, святой отец.

— Тревоги неизбывно снедают сердце смертного: каждый жаждет познать, доколе терпеть уныние, отколе снизойдёт утоление, где порог счастья и дверь удачи…

— Истинно так, святой отец!

— Имя?

Садреддин-бай назвался.

— Давно ли живёшь?

Садреддин-бай назвал год своего рождения и месяц своего рождения.

— Твоя звезда третья в созвездии Барана.

Садреддин-бай подтвердил:

— Истинно так.

— Откуда знаешь? — насторожился звездочёт, и Садреддин-бай уловил, что удостоен мимолётным взглядом прорицателя.

— Уже заглядывал в книгу судьбы проницающим взором очей ваших.

— Отойди до утра, ибо милостивый являет нам зрение лишь в ночной тьме. Днём мы слепы. Ночью зрячи. Утром уста наши откроют вам, что глазам нашим откроется в полночь.

Садреддин-бай, не вставая, ещё раз поклонился звездочёту, и когда встал, тонкий платочек с деньгами остался на его месте.

Пятясь, кожевенник возвратился к Мулло Фаизу, и дальше они пятились уже рядом, не сводя глаз с бесстрастного, неподвижного смуглого старика.

Лишь миновав дервишей и паломников, Садреддин-бай негромко сказал:

— Милостив бог, что посылает таких прозорливцев на грешную землю нашу.

— Ответит-то он когда?

— Он сказал: утром.

И хотя они всего лишь задали вопрос, и хотя ещё целую ночь предстояло прождать до ответа, на душе у них посветлело и наступило то успокоение, которого так желал каждый из них.

Проталкиваясь в глубокий проход под сводами Железных ворот, кожевенники задержались: из города, теснясь, ехали с базара пригородные торговцы, крестьяне, огородники, садовники, распродавшие свои товары и спешившие в окрестные селения, пока не стемнело.

Топотали копытцами торопливые ослики под пустыми корзинами, глиняными кувшинами или иной поклажей, — покидая город под пытливыми взглядами стражей, никто не решался ехать, все шли пешком, кланяясь воинам караула и острыми палочками направляя ослов на истинный путь.