|
За столом сидело шесть человек. Я забыл упомянуть, что с нами возвращался в Трапезонд грек, которого мы захватили с собой из этого города: его прибаутки и остроты веселили Дориа, и он охотно принял его на корабль. Закуски и обед были вкусны. Вино развязало всем языки. Грек Феодосий рассказывал такие анекдоты, что силач Сфорца от смеха грохотал, как бочка, катящаяся с горы, а затем долго кашлял, и лицо его наливалось кровью. Джовани достал гитару и спел неаполитанскую песенку а затем венецианскую о «старом доже и догарессе молодой». Вдруг Чезаре хлопнул ладонью по столу и сказал: «Раздевайтесь! Поставим комедию Фиолентп: «Пир Нептуна». Помнишь, Феодосий?»
— Помню. Ха-ха-ха! — Я буду Нептун. Давай банник этот, вместо трезубца. Ты — Вакх. Нацепляй на голову эти кисти винограда. Ты, Бенвенуто, — Тритон. Раздевайся. Залезай в эту бочку с водой и дуй, вместо раковины, в этот рупор. Ты, Франческо, и капитан, — морские кони. А ты, Джовани. Нереидой будешь. Пиши свою песенку за мачтой. Знаешь её:
Я встретилась в море с моим купидончиком!..
Грек вдруг перестал раздеваться и захохотал своим хриплым пьяным смехом. — Чезаре, а разве ты развёлся с женой? — С какой женой? — Да с Амфитритой. Ведь у Нептуна же была жена! - Чезаре вскочил. — Есть Амфитрита! Сейчас! — крикнул он и полупьяный, пошатываясь, двинулся в каюты. На проре было тихо. Кучка матросов у фок-мачты смотрела в нашу сторону. Чезаре скрылся в коридоре. И тотчас же там раздался пронзительный женский крик. Послышалась возня, и через несколько мгновений мы увидели спину Чезаре. Он тащил за обе руки Мариам. Та упиралась и кричала. Ворот её рубахи был расстегнут, разорвавшийся рукав чёрного горского камзола свисал с обнажённого плеча. — Проклятая девка! Дикарка! — рычал Чезаре. — Разве аула своего, грязного, глиняного она не забудет через неделю во дворце моего отца, в роскошных покоях моих сестёр?! А теперь... — он сильно дёрнул её к столу... — Садись, ешь и пей!.. Девушка упала на скамью у стола и застыла. Вдруг чей-то сильный голос на проре запел строго запрещённую в Генуе плебейскую песенку:
Хор с силой подхватил:
— Замолчать, бестии! — закричал в бешенстве Чезаре. — Закую в цепи! Капитан! Узнать запевалу и заковать его! Голос ещё громче продолжал:
Хор грянул:
— Замолчать! — заревел, как медведь, великан Бенвенуто Сфорца. На палубе сразу стало тихо-тихо. Воспользовавшись минутой, когда все повернулись к столу спиной. Мариам, как белка, вскочила на скамью, с неё — на борт. Пронзительный призывный крик; «Атэ!», как молния, рассёк тишину, и, схватившись за голову, горянка рухнула в воду... Несколько мгновений, и за кормой в прозрачной волне блеснул её затылок и тотчас же погрузился навсегда. Капитан остановил каракку. Спустил лодку. Мы не нашли несчастной девушки и повернули к кораблю, лёгшему в дрейф. Море было так прекрасно в своей вечной красе, а прекрасная горянка, только что вошедшая в жизнь, уже ушла из неё, гонимая людьми. Над лодкой, сверкая белыми крыльями, пронеслась с плачущим криком чайка; вот она повернула назад и стала виться над каким-то предметом. Наша лодка направилась туда. Это была красивая с деревянной подошвой туфелька. Я взял её с собой на память о погибшей дочери Кавказа… Лодку подняли. Судну дали ход. Чезаре бесновался; кому-то на проре грозил кулаком; опрокинул графин, и красное, как кровь, вино залило скатерть. |
