|
Я решил в Пецонде же привести в исполнение свой старый план: освободить Антонио от власти Чезаре. Я воспользовался расположением ко мне абхазского владетельного князя Шиарасиа и накануне нашего отъезда из Пецонды, когда Чезаре и его два друга были на попойке у префекта Пецонды, одел Антонио в новую одежду генуэзского дворянина, прицепил ему к поясу меч, написал от имени Чезаре письмо к князю мегрелов с просьбой оказать покровительство генуэзским купцам и отправить подателя с первым греческим кораблём в Синоп; в окрестностях его было селение Антонио. Я дал старику двести дукатов. Мы сели верхом и через два часа были у князя Шиарасиа. Тот, ничего не подозревая и считая Антонио истинным послом, сейчас же дал ему свежую лошадь и с двумя проводниками отправил через Себастополис, по-абхазски «Акуа» в город Зугдиди, где жил мегрельский князь. Прощаясь со мной, старик Антонио заплакал и только что-то бормотал. Я разобрал только следующие слова: «Я — человек, ты — человек, а те — звери... Я не знаю, чем тебя благодарить, что старика пожалел». И он долго оглядывался, сидя на быстро удалявшейся лошади.
Весело было у меня на душе, когда, пригнувшись к гриве коня, я нёсся назад в Пецонду. Только на другой день после попойки Чезаре крикнул по обычаю: — «Умываться, Антонио!» — и не получил ответа. Со злости разбил венецианский кубок. Поиски в Пецонде ни к чему не привели. На корабле он избил до крови подвыпившего матроса, встретившегося с ним на палубе. Вечером на прогулке капитан сказал мне по секрету, что матросы и стрелки волнуются: говорят — матросы и стрелки не рабы, чтобы их бить по щекам; говорят — пойдём к самому дожу. — Я не знаю, что делать. Сказать ему — беда будет. Что посоветуешь, Франческо? — спросил меня старик. — Молчи — и всё, — ответил я. — Чезаре безнадёжно болен. Он болен наследственной болезнью — самодурством рабовладельца. Мы медленно шли вдоль гавани. Вдруг впереди у пристани мы услышали крики, к пристани сбегался народ, горожане, стрелки, наши матросы. Мы поспешили туда же. Видим: в толпе Чезаре, префект, стража с алебардами; Чезаре что-то кричит нам. Мы подходим ближе. Он бросается к капитану, трясёт его за рукав и визгливо кричит: «Я тебе, старому дураку, приказывал не выпускать рабынь! Отниму судно!» Толпа угрожающе загудела: матросы любили доброго старика. Чезаре оглянулся и рявкнул: «Молчать, бестии!» Гул продолжался. Я поспешил вмешаться. — Чезаре! Опомнись! Что случилось? — Что случилось? Восемьсот цехинов я потерял: раб вши убежали. Вот что случилось! — Вот оно что! — подумал я и облегчённо вздохнул. Чезаре с префектом, с алебардщиками двинулись к городским воротам. Оказалось, что добряк-капитан не выдержал: глядя на белое, как мрамор, лицо Мариам, очень пострадавшей во время последнего перехода от морской болезни, он вспомнил свою умершую дочь и решил опять отпустить Мариам на берег. Матросу, их сопровождавшему, он строго приказал к закату солнца быть на корабле. Всё шло хорошо. Пришли на базар. Сели под липой. Смотрят на толпу. Старуха-зихийка вынула полдуката, который ей подарила в Каффе одна патрицианка, и говорит матросу (всё это я сам от него слышал): «Мы тут посидим, а ты купи нам орехов и яблок, а на остальные можешь зайти в таверну выпить вина». Купил он фруктов, выпил в таверне вина и товарища Пьетро, бывшего там, угостил, поговорил с ним. Выходит. Смотрит: под липой уже два старика сидят и режут на ужин на листе лопуха плоский кружок абазгийского сыра. Матрос к ним: не видали, мол, старуху с молодицей. Отмахнулись: ничего не понимают. Матрос Джузеппе — туда-сюда — нигде нет. |
