Я положил руку на плечо Лауренцио и сказал:

   — Успокойтесь. Я буду делать доклад в «Совете по делам Хазарии», и я уверен, что мне удастся вас защитить.

Они меня благодарили, но мои слова не рассеяли их опасений. Я заметил, как сильно взволнованы были стрелки и матросы, и подумал, что это добром не кончится.

Я перевёл беседу на кавказские события, и мои слушатели успокоились. Вокруг было безлюдно; налево — синяя гладь моря, направо — жёлтая, выжженная солнцем крымская степь. Вдали показался всадник. Спутники мои распрощались со мною и свернули о прибрежной дороги в степь, с намерением войти в город через северные ворота; там был рынок. Громадное белое, как вата, облако повисло над Каффой. Я подумал: дурной знак — будет «гроза», а всё-таки я постараюсь на пути в Геную образумить Дориа.

Вечером я хотел поехать на «Сперанцу». Мне хотелось побеседовать е нашим добрым капитаном о настроений команды судна. Но над городом разразилась гроза. Из окна дома, где я жил, я видел, как порывы ветра высоко подымали зеленоватые волны с белой гривой и бросали их на чёрные круглые бока «Сперанцы», — и она то низко кланялась городу, то гневно вздымала грудь над волной, словно готовясь к прыжку, но цепь её крепко держала на месте, и «прора» судна вновь глубоко уходила в воду. «Тяжело сейчас на судне», — подумал я и вспомнил красавицу-зихийку, купленную Чезаре в Пецонде. Старик-капитан жалел её: в моё отсутствие устроил девушку с дуэньей в моей каюте. Он мне говорил, что она часами сидит на корме и безмолвно смотрит в сторону Кавказа. Старуха ухаживала за ней как за больной. Она знала греческий язык очень слабо: научилась ему в Пецонде за год рабства. По вечерам рассказывала скучавшему на стоянках то в Мапе, то в Каффе капитану про быт зихов. Она знала отца Мариам, так звали девушку. Отец отвёз её после смерти матери на воспитание к старшей своей дочери. Она была замужем за убыхом и жила в Хосте на берегу Понта. Отец был уже стариком и очень любил маленькую Мариам, часто приезжал через перевал с Копы. Девочка научилась в Хосте рукоделию. В Хосте есть генуэзская фактория и одна добрая генуэзка от скуки научила Мариам плести красивые кружева. Когда отец привёз её обратно в родную землю темиргоевцев, все девушки завидовали её искусству шить одежду, вышивать её узорами, а особенно плести неведомые для зихов кружева.

Отец её был знаменитый наездник Пшемаф Вомотоко. Про него даже на пирах пели песню. Ногайский князь, кочевавший по правому берегу Копы, был с ним во вражде за убийство и решил отомстить жестоко. Он знал, что отец Мариам без ума любит свою дочь, и украл её, когда она ехала на арбе к тётке в соседний аул, отвёз через перевал Марух в Пецонду и продал ромею.

Капитан и в Мапе и в Каффе отпускал девушку со старухою гулять по городу, под надзором, конечно. Чезаре узнал об этом и сделал выговор старику. С тех пор Мариам не сходила на берег. Я знал, что бедная девушка не переносила качки. И теперь, глядя на качавшиеся во все стороны мачты корабля, я с трудом подавил подступивший к горлу крик бешенства».

Чезаре подробно ознакомился со всеми делами нашего консулата. Все распоряжения консула Карло Висконти были признаны разумными. Чезаре только указал ему на слабое развитие генуэзских торговых сношений с Маджаром. Затем он занялся разбором дела о казни братьев Пицигани, продавших дочь зихского князя, клиента генуэзцев. Следствие показало, что консул поступил вполне законно. Висконти повеселел и на прощанье устроил нам торжественные проводы с иллюминацией, пальбой с эскадры и из генуэзской крепости. Вся палуба «Сперанцы» была завалена подарками дожу, Чезаре, его сёстрам, сенаторам: серебряные сосуды, меха, оружие, зихские одежды; роскошные девичьи тиары в серебряных позументах с золотыми пуговицами, шёлковые платья адыгеек, подаренные женою консула для сестёр Чезаре, бочки крымского вина, древнее скифское оружие.