Я ответил, что наши венецианские и генуэзские ковры ещё лучше этих.

— Зачем же ты берёшь этот, если ваши лучше?

По той же причине, по какой и ты взял себе персидские ковры.

Эмир усмехнулся ответу.

Джовани пожадничал и взял четыре, но они были так тяжелы, что два из них он по дороге бросил.

Отдохнув, мы сели на коней и с группой воинов поехали осматривать город. Пожары, по приказу Тимура, были потушены, но грабёж был разрешён в течение трёх дней. Что делалось на площадях перед караван-сараями, трудно поддаётся описанию. Издали — это была корзина шевелящихся разноцветных лоскутков, вблизи — шумевшее море людей с кипами и тюками разнообразнейших тканей и ковров вперемежку с сосудами, сёдлами, стеклянной посудой, женскими украшениями; у большинства на головах были вышитые шелками тюбетейки; некоторые воины надевали по нескольку халатов. Воинов авангарда можно было различить по золотым и серебряным цепочкам, по саблям и кинжалам с роскошными рукоятками. В толпе кое-где стояли группы дежурных верховых патрулей на случай драк, покушений на убийство или поджог. В одном из кварталов мы натолкнулись на роскошное здание: вся его передняя стена имела громадный арабского стиля портал и была сплошь орнаментирована покрытыми глазурью узорными кирпичами. Мы въехали внутрь. Это была великолепная баня с фонтанами, бассейном, с многими отделениями, с мраморными сидениями. Надпись над входом гласила, что баня выстроена ханом Узбеком в 1292 году. Все мы воздали хвалу вкусу архитектора, выстроившего баню, и с наслаждением выкупались в прохладной воде: баня несколько дней не топилась.

Освежённые, мы поехали дальше. Эмир почувствовал аппетит и разослал бывших с нами воинов поомыслить пищи.

В ЧАЙХАНЕ

В это время мы проезжали мимо чайханы. Она казалась ещё не разграбленной. Вошли. Ковры, посуда, пиалы. Из соседней комнаты, подобострастно кланяясь, вышел армянин-хозяин. Он хорошо говорил по-турецки. Эмир приказал ему приготовить чай. Тем временем наши всадники притащили живого барана, сыру, чуреков, муки и мёду, а один привёз кувшин просяной араки.

После похода, после бани приятно было и отдохнуть, и хорошо поесть. Армянин быстро приготовил баранину на вертеле, чаю, сыру, свежего хлеба. Кувшин с аракой делал своё дело: все развеселились. Я и Джовани разостлали свои ковры на «тахтах» и сняли обувь, все лежали, подпирая голову и бока множеством «мутак».

Наши воины на дворе тоже угощались бараниной и аракой из другого кувшина, нам не показанного.

Эмир, расчувствовавшись, запел какую-то татарскую песню, наш хозяин принёс тбилисскую «чианури» и пропел сначала грузинскую застольную песню, а затем армянскую «Цицернак» (ласточку). Обе нам так понравились, что итальянцы тоже не утерпели и с чувством пропели любимую песню «Красавица Генуя». Кто знает, может быть, итальянская песня впервые была пропета в этом городе, хотя я где-то читал, что ещё в XIII столетии генуэзцы проникли на Гирканское море.

Генуэзцы подвыпили. В чайхане в городе, осуждённом на разграбление, тщеславие генуэзцев разыгралось не на шутку.

   — Виват Дженова! Да здравствует Генуя! — кричал пьяный Джовани.

   — Виват Дженова! — крикнул подвыпивший Антонио.

   — Молчи, раб! — с сердцем крикнул пьяный Джовани и толкнул в грудь старого Антонио так, что тот упал и, ударившись об угол стола, рассёк себе лоб; хлынула кровь и забрызгала ковёр, принадлежащий Джовани. Это его ещё более вывело из себя и, выхватив нож, он всадил бы его в бок старика, если бы я железной хваткой не отвёл его руки.