— Нет.

— Тогда что же вас связывает?

— Мы знакомы.

— Повторите-ка, как вас зовут?

— Казама.

— Еще раз говорю, я не знаю вас. Мне захотелось повесить трубку.

— Вы дадите мне номер телефона господина Язаки? Некоторое время Кейко молчала.

— Кто вы на самом деле?

Мне стало так нехорошо, что засвербело в носу. Первый раз женщина разговаривала со мной подобным образом. Эта манера речи била точно в цель, и я почувствовал стыд, отвращение к себе, апатию и беспричинный страх — короче, что-то в этом духе. Казалось, что меня застукали за попыткой скрыть какое-то постыдное действие. Я находился словно под гипнозом и вдруг понял, что, сам того не желая, сижу на полу у кровати. Какое-то мгновение мне казалось, что я не Тору Казама, фотограф, выдающий себя за другого, а страшный злодей. «Кто вы на самом деле? Говорите правду! Мне все известно!» — вот что слышалось мне. Мною овладело странное чувство вины, словно мне вот-вот должны были объявить смертный приговор.

— Вы действительно на Кубе?

«Но какова женщина?» — вертелось у меня в голове. Как только она произнесла: «Но кто вы на самом деле?», я от страха чуть не забыл собственное имя. Я не знал, что ответить, но что-то отвечать было необходимо. Я обессилел настолько, что не мог даже подобрать слова. «Вы действительно на Кубе?» Это был единственный вопрос, на который я был способен ответить — и больше ни на какой другой. Кейко Катаока говорила, заранее просчитывая тот эффект, который должны произвести ее слова. Ее голос словно бил меня по обнаженным нервам. В конце концов я начал испытывать некоторое уважение, наполовину смешанное со страхом, к этому человеку — Язаки, который оказался способным «обладать» такими женщинами, как Кейко и Рейко, что глядела на меня сквозь стекло, словно бесплотный призрак.

— Да, я звоню с Кубы.

Мне наконец удалось выговорить проклятую фразу. Я испытывал огромное желание закончить этот разговор как можно скорее.

— Гм, на самом деле запаздывание сигнала и это потрескивание в трубке говорят о том, что это действительно Куба… так вы точно звоните оттуда?

— Да.

— Если взять кусочек целлофана или папиросной бумаги и поскрипеть у микрофона, то можно добиться такого же эффекта. Вы там ничем не шуршите?

— Как?

— Это не вы производите этот шум?

— Я ничего не делаю.

— А где именно вы находитесь?

— В Варадеро.

— Варадеро, это городок, где такое прекрасное море? Он возвышается, словно замок, и дома там из такого желтоватого кирпича; помню, я купалась там на пляже. Пляж очень длинный, не так ли, чуть ли не пять километров… или десять? Больше?

— Пляж тут длиной в двадцать километров.

— А вы звоните не из Гаваны?

— Нет, из Варадеро.

Я чувствовал, что сейчас будет задан главный вопрос. Я никак не мог понять, что происходит: то ли Кейко, как заправский психоаналитик, специально вела разговор так, чтобы я проговорился, то ли я сам находился под впечатлением от ее голоса и манеры выражаться. Но то, что наш разговор постоянно вертелся вокруг Варадеро, укрепляло мое подозрение, что коварный вопрос прозвучит, и я буду приперт к стенке.

— Да, это навевает столько воспоминаний… А скажите, в Гаване вроде должна быть старая церковь.

— Собор.

— А перед церковью — мощеная площадь. Булыжник образует такой прелестный рисунок… вы знаете, о чем я говорю?

— Да, знаю.

— А напротив должно быть открытое кафе.