Толпа понесла О'Хара и вынесла его в относительно безопасное место у пьедестала памятника — теперь О'Хара мог бы взобраться на плечи великому ученому, где ни одна собака его не достанет, взобраться на плечи и сделать собственное научное открытие в его нержавеющий телескоп. Хорошо бы, например, открыть какой-то там сто…надцатый спутник Юпитера и назвать его своим именем: «Охара». О'Хара, спутник Юпитера, — это звучит.

А можно ничего и не открывать, а просто отсидеться на памятнике и понаблюдать оттуда за редкостной массовой дракой людей и собак.

О'Хара решил так и сделать, как вдруг увидел в толпе неподалеку от пьедестала белокурую танцовщицу, которую несло мимо в водовороте тел. Эта аристократка с рекламного проспекта опять бросила на О'Хару ненавидящий взгляд и исчезла под ногами толпы.

«Черт с ней», — подумал О'Хара.

Подумал и передумал:

«Но почему, почему она так ненавидит меня?!»

В самом деле: загадка. Почему эта незнакомка так ненавидит О'Хару? Он не сделал ей ничего плохого… Что ж, этот вопрос следовало задать ей…

И О'Хара, включив в себе зажигательную смесь бульдога с носорогом, бросился в толпу; Локти, кулаки, ноги, а где надо и челюсть — в морду, в бок, в загривок, поддых — толпа смята, отодвинута. О'Хара поднимает с окровавленной и заплеванной мостовой полузадушенную танцовщицу, вскидывает ее на плечо и предоставляет толпе нести его по течению, куда ей, толпе, заблагорассудится.

В этом собачье-человеческом водовороте сладкие грезы посещают О'Хара: танцовщица — его законная добыча, теперь он всю ночь при деле, а утром отдает с рук на руки благодарным братьям-близнецам спасенную сестрицу…

Вместе с разъяренными людьми и собаками их наконец выносит в тот самый, Игроцкий переулок, который О'Хара тщетно искал. Что ж, сегодня можно и не играть, сегодня он уже выиграл. Теперь бы найти местечко поудобней, привести танцовщицу в чувство и немного перевести дух…

О'Хара прижался к стенам и, когда толпа поредела, втиснулся в закуток между лавочкой старьевщика и обувной мастерской. От мастерской крепко пахло столярным клеем, а от лавочки — дрянным помидорным виски. Танцовщица уже пришла в себя, сползла с О'Хара, прижалась к стене мастерской и в третий раз за этот вечер с ненавистью взглянула на него.

— Ты что, больная?? — поразился О'Хара. — Что я тебе сделал плохого?!

— Сволотч! — ответила танцовщица по-русски, точь-в-точь как мамаша О'Хара; это было для него верхом шика.

— Ну, сволотч, — с удовольствием согласился О'Хара. — Сволотч, коззел и дундук, — просветил он танцовщицу. — Это ничего не означает. Это всего лишь русский мат.

— Фараон! — сказала танцовщица сквозь зубы.

— Кто «фараон»? — обиделся О'Хара.

— Ты — фараон! — последовал решительный ответ.

— Дурра, — опять выругался О'Хара. — Дурра по-русски означает, что ты не в своем уме. Откуда ты взяла, что я похож на фараона?

— Ты не похож. Ты и есть фараон!

Танцовщица называла его «фараоном» так естественно и убежденно, что О'Хара даже засомневался: может быть, в самом деле, в нем есть что-то фараонское?

Кем только не был О'Хара — бродягой, волонтером, водителем фотонного грузовика, санитаром психбольницы; за кого только не принимали О'Хара — за профессионального боксера, спившегося артиста, ресторанного вышибалу — и все это было правдой, если О'Хара и не был профессиональным боксером, то мог бы им стать.

Вот только фараоном, полицейским, шпиком, тайным агентом он никогда не был и, главное, не мог быть.