— А ну-ка сходи, посмотри, если Повитухин еще не уехал, пусть зайдет ко мне. Если занят, пусть прервется.

Машину на ухабах трясло. Майор Повитухин, полковник Коновалец и трое ребят из “кордебалета”, прихваченных на тот случай, если разговор будет протекать на повышенных тонах, вместе с машиной тряслись по давно нечищеному тракту, пугая отдыхающих в придорожных сугробах леших. По дороге Коновалец просматривал полученные из архива справки по отставному полковнику Чаклунцу и рецидивисту Платову, значившемуся в архиве совсем в другом амплуа. “Платов Андрей Дмитриевич, тысяча девятьсот шестьдесят первого года рождения, капитан вооруженных сил СССР, войска специального назначения. В Афганистане с июня тысяча девятьсот восемьдесят пятого, командир роты. Награжден орденом Красного знамени и медалью “За отвагу”. В октябре тысяча девятьсот восемьдесят шестого пропал без вести при выполнении служебных обязанностей”. Конец. Больше никаких сведений о Платове Андрее Дмитриевиче в архиве не было, словно никакого Платова с октября восемьдесят шестого более не существовало.

На счастье, полковник Чаклунец значился среди живых. В восемьдесят девятом году, после вывода войск из Афганистана, бывший военный советник Наджибуллы полковник Чаклунец вышел в отставку и, разойдясь с женой, проживал теперь уединенно на подмосковной даче. Его бывшая супруга с младшим сыном, как значилось в бумагах, занимали оставленную им в Москве квартиру, а старший сын, тут Коновалец сделал паузу и еще раз перечитал строчку, касающуюся старшего сына: ”… ефрейтор Чаклунец А. И., войска специального назначения. Погиб при исполнении служебных обязанностей в октябре тысяча девятьсот восемьдесят шестого года”. Полковник прикрыл глаза и откинулся в кресле. “Вот так-то! И я буду очень удивлен, если пропавший без вести капитан Платов не окажется вдруг командиром роты, в которой служил ефрейтор Чаклунец.”

Глава 26

"Лежать в больнице тяжело и безрадостно. Особенно, когда тебе неполных тридцать лет, и мышцы требуют привычной нагрузки. А какая уж тут нагрузка, лежать на пружинной койке в комнате на две персоны, да листать многокрасочные журналы с автомобилями, девицами и крутыми парнями с этими девицами и на этих автомобилях. Смертная тоска! Тут поневоле захандришь. Пойти размяться, и то нельзя. Разве что здесь, в палате, пока никто не видит, потому, как в карточке напротив твоего имени написано что-нибудь замысловатое, вроде ликватрогипертанзионного тонзиллита мозжечка среднего уха с воспалительными процессами в подреберье лодыжечной кости, в общем, нечто такое, что, на непросвещенный взгляд обывателя, ставит под вопрос твое существование в мире живых. В общем, лежишь, укрытый едва ли не до носа одеялом, и тоска у тебя на лице такая, что никому в голову не придет усомниться в болезненности твоего состояния".

Так думал старший лейтенант Ривейрас, вполуха слушая выступление Папы Римского Иоанна-Павла второго на сабантуе, посвященном католическому Рождеству. Владимир с детства любил этот праздник. С тех пор минуло много лет, поставивших под сомнение Деда Мороза и Санта Клауса. Сейчас, лежа с полузакрытыми глазами, Владимир ждал появление призрака, совсем не похожего на бородатого деда в меховой шубе с мешком подарков за плечами.

На соседней койке тихо стонал Родион Бейбутов. Большую часть времени он молчал, иногда вдруг начинал бормотать что-то себе под нос, потом бормотание переходило в стон. В палату вошла молоденькая медсестра, заступившая на вечернюю смену.

— Ну что? Как дела, болящие? — улыбнулась она Ривейрасу.

Тот приоткрыл глаза и с затаенной мукой посмотрел на девушку:

— Болеем.