— Хорошо, — кивнул Коновалец. — Надо бы проверить, кстати, что за птица.

— Займемся, Геннадий Валерьянович. Так вот, этот самый Митрофанов сообщил, что каждую неделю, по поручению Игоря Васильевича, он посылает письмо в Звенигород на один и тот же абонементный ящик.

— Имя, фамилия получателя, — поинтересовался Коновалец.

— Абоненту восемьдесят шесть.

— Понятно, — вздохнул полковник. — Не абы что, но другого нет. Попробуем дернуть за эту ниточку, авось объявится золотая рыбка. Ладно, доставай из загашника шоколад, я видел, у тебя в бардачке коробка лежит, и пошли с любезнейшим Игорем Васильевичем чаи гонять.

— Игорь Васильевич, — произнес Коновалец, когда третья чашка крепкого душистого чая заливалась кипятком из начищенного тульского самовара, — позвольте мне полюбопытствовать, о чем вы, собственно, пишете?

Чаклунец пожал плечами.

— Сейчас все пишут, кому не лень. Но мне, конечно, научных изысков по разворовыванию России не написать, для этого не в инвалидном кресле, а в правительстве сидеть надо, но вспомнить есть о чем. Так что, графоманствуем понемногу, ваяем мемуары военного советника. Авось, кому пригодятся.

— Эт-то точно, — согласился Коновалец. — Мемуары штука хорошая. Читали бы у нас записки генерала Ермолова, глядишь, и с Чечней бы разобрались. А добрались бы до англичан, может быть, и в Афгане дров не наломали бы.

— Верно говорите, — склонил свою тяжелую голову хозяин поместья.

— Игорь Васильевич, у меня как раз об этом просьба к вам есть. Не могли бы вы мне вашу рукопись на пару деньков дать почитать. Я не зачитаю, будьте спокойны.

Лицо бывшего советника помрачнело:

— Интересуетесь, или все еще землю носом роете? — С плохо скрываемой неприязнью спросил он.

— И так и так, — честно признался контрразведчик. — Для себя — интересуюсь, а для работы, сами знаете, цельную картину можно составить, лишь воссоздав, как можно более точно, событийный ряд интересующего нас времени. Здесь, как в мозаике, эпизод за эпизодом, глядишь, уже что-то связное получается. Сам по себе факт может ничего и не значить, а в связи с другими, — может, что интересное и проклюнется.

— Красноречиво вещаете, Геннадий Валерьянович, — насмешливо скривился отставной полковник. — Ладно. Поскольку мое “нет” в данной обстановке прозвучит, мягко скажем, неубедительно, скажу вам “да”. В остальном же надеюсь на вашу порядочность. А теперь, господа хорошие, прошу простить меня, мне пора ко сну. Честь имею, — отрубил он.

— Что ж, благодарим за чай, — усмехнулся Конавалец. — Нам тоже время возвращаться. У меня к вам убедительная просьба, оставаться на месте вплоть до окончания дела Лаврентьева. Сами понимаете…

— Сейчас вскочу и побегу! Мне ехать некуда, да и незачем. Я здесь как дуб корнями в землю врос, только молния меня и своротит. Так что езжайте с Богом, никуда я отсюда не денусь.

Черная «Волга» неслась по заснеженному лесу, возвращаясь обратно в Москву.

— Значит так, — Конавалец повернул голову к сидевшему рядом Повитухину. — В Звенигороде на абонементном ящике надо ставить с засаду. Если действительно Платов и Артист одно и тоже лицо, он непременно придет за письмом. Вероятнее всего, Чаклунец у него что-то вроде диспетчера, через него идут связи с заказчиками и вся необходимая оперативная информация.

— И все же, Геннадий Валерьянович, я не могу понять, — печально вздохнул его собеседник, — заслуженный боевой офицер, и вдруг такое… Как ни крути, а он преступник и подлежит аресту, ну и все прочее.