— Это самый замечательный подарок за всю мою жизнь, — едва слышно, на одном дыхании произнесла она.

Огюстен наклонил голову и поцеловал ее сбоку в шею, слегка прикоснувшись руками к ее обнаженным плечам. По телу Маргариты пробежала восхитительная дрожь; пульс участился. Ласковым и нежным движением он повернул ее к себе и посмотрел в запрокинутое назад счастливое лицо.

— Ни один бриллиант не сравнится красотой с твоими глазами…

Маргарита таяла в его объятиях. Она понимала: еще немного, еще несколько ласковых слов, и не будет никакого праздника, и ненужным станет платье, сшитое специально для нее, и ей не удастся показаться в этих чудесных бриллиантах, скреплявших их любовь, ибо страсть окажется слишком велика, чтобы они могли совладать с нею. Снедаемая противоречивыми чувствами, Маргарита быстро схватила со стола веер:

— Я чуть было не оставила его здесь…

— Не бери этот веер. — Он вынул из кармана еще один, и Маргарита с интересом взяла его и раскрыла. На шелковом листе был изображен предшественник Версальского дворца, охотничий особняк, а на атласных полосках красовалось ее имя, переплетенное гирляндами цветов. Что-то подсказывало ей, что эта картинка заключала в себе скрытый смысл, но какой?

— Ты думал, я не узнаю руку своей матери? Это тот самый веер, что она дала тебе на память?

— Совершенно верно. С ним связана небольшая история, которую я расскажу тебе как-нибудь потом.

Заинтересованная, Маргарита вышла с Огюстеном из комнаты. Карета Огюстена быстро домчала их до позолоченных дверей Посольского подъезда, где они рука об руку влились в поток празднично наряженной знати, поднимавшийся по главной лестнице, а затем разделявшийся на два ответвления, потому что далее главная лестница переходила в два боковых пролета, которые теперь напоминали два крыла, усыпанные драгоценностями. Вся лестница была отделана красивым разноцветным мрамором, а на стенах висели картины Лебрюна, изображавшие экзотические сцены. У многих иностранных послов захватывало дух при виде этой лестницы, когда они впервые появлялись при самом элегантном и блестящем дворе Европы.

— Ну, вот мы и пришли, — сказал Огюстен с улыбкой, когда ступеньки закончились. Именно здесь, на втором этаже северной стороны, и жил король, в то время как покои королевы находились на южной стороне, и лестница, которая вела туда, была более знакома Маргарите, чем та, по которой они с Огюстеном только что поднялись. Она слегка приподняла подол платья, чтобы ненароком не наступить, шагая со ступеньки на ступеньку, но теперь отпустила его, положив руку на запястье поднятой руки Огюстена. Так ее когда-то учила Мари Принтемпс. Они обменялись взглядами, в которых чувствовалось предвкушение чего-то прекрасного и грандиозного, а затем плавной, грациозной походкой двинулись вперед через широко распахнутые двери в просторный салон Дианы с золотыми стенами и расписными потолками, на которых изображались различные мифологические сцены, главной героиней которых была эта богиня. С мраморной подставки надменно взирал на проходящих гостей сам Людовик — вернее, его бюст работы Бернини.

Поскольку все двери королевских покоев располагались строго вдоль одной линии и были открыты, посетители дворца имели возможность видеть все смежные помещения вплоть до самого последнего салона. Зрелище сегодня было и впрямь впечатляющее. Повсюду разливалось людское море.

Там были швейцарские гвардейцы и мушкетеры; иностранные послы и сановники, чиновники, спешащие по своим поручениям; коммерсанты, доставившие товар и теперь пытавшиеся получить деньги из королевской казны; рядовые буржуа и скромные, забитые крестьяне, глазевшие вокруг.