В одном из дворов — неподалеку от западной окраины — двое мужиков вытаскивали что-то из ямы во дворе. Мешок не мешок, но похоже «что-то» шевелится. Может, это заложник? Наверное, его вытаскивают, чтобы не захлебнулся в яме. И сейчас, наверное, сунут в подвал, который в доме.

Вон, понесли уже. Точно, человека несут, небольшого такого человека, малолетнего. Дашина дочка?

Вот люди со своей ношей скрылись в доме.

А если это и есть тот самый груз, который надо сдать? Сейчас подъедет машина и заберет.

Что же они так всполошились? Как будто дошли до них слухи о приближении Тугаева номер два, страшного и изворотливого.

Возможно, подумали они, что раз настоящий Тугаев был не сахар, то поддельный и вовсе шайтан.

Девочку сейчас увезут пес знает куда. Получается, надо немедленно ее отбивать: переться в лобовую атаку, взрывать и стрелять направо и налево.

И если срочно не ввязаться в бой, то другого шанса не будет.

Эх-ма, шанс-то совсем хиленький, тщедушный такой. Вероятность успеха — ноль целых хрен десятых…

Скажем аккуратнее, один к тысяче. Один к десяти тысячам, если учесть прилет вертушки.

Интересно, а передал ли одессит Беня госпоже Дидрихс пакетик с деньжатами?

Будем считать, что передал. Зачем ему связываться с этими бабками и подставлять всю свою межпуху под удар?..

А вот почему надо верить Даше, когда она говорит, что маленькая кавказская пленница в Лермонтов-Юрте на самом деле ее дочка? Слишком уж много непоняток связано с этой дамочкой. Что ей стоило соврать в очередной раз? Вдруг и ребенок не тот, и цель операции не та?

Вытащить заложника из этого селения крайне сложно, а вот шандарахнуть ракетой по указанной цели, по точке, где находится какой-нибудь человечек — проще пареной репы.

Да, врать не хорошо, не интеллигентно — могла вам внушать мама, сидя в квартире общей площадью десять квадратных метров с крысиными дырами в полу и оконцем с видом на дворовый туалет. Нет, не так, мамаша дорогая, если кто умеет врать, то ему будет хорошо…

Голова болит от этих капель и от этих мыслей, и от того, что он, Шрагин, может быть, просто псих.

Где-то выше зашумело, как-то по-новому, странно. Это напоминало берег моря при некотором волнении.

Шрагин рванулся наверх, к своему опорному пункту, и ухватил Ваську за драную куртку — чтобы не унесло. Сквозь ливень не говорить, а кричать пришлось.

— Васек, что это шумит так?

— Это вы так шумите. Можно и потише, я услышу.

— Да нет, болван, что там наверху шумит?

— Это грязь, просто грязь, которой дамба мешает пролиться вниз.

— Ну тогда я болван. А что значит «вниз»? На аул?

— Если точнее, на восточную его часть. Кажется так. Нам лейтенант показывал.

— А твое подразделение не собиралось, часом, эту дамбу взорвать?

— Нет, конечно. Нам вообще Лермонтов-Юрт был побоку. И, кроме того, это ж гражданский объект, вы разве не понимаете? Да за такое под трибунал можно попасть. Это же военное преступление.

Парень мыслил государственными глупостями. То, что его фактически сдали на убой свои генералы, военным преступлением он не считал.

А если? Если мыслить нестандартно, как это принято у хороших террористов? Если взорвать дамбу, то сель бросится на восточную часть аула. Так, по-крайней мере, показывает модель, срочно построенная бровекомпьютером и спроецированная в левый шрагинский глаз. Подрыв дамбы — конечно же преступление. Но здесь, в горах, без преступлений нельзя, здесь преступление — не исключение, а норма и правило общежития.

— Васек, хватай эти чертовы батончики, похожие на «сникерсы», и дуй с ними к дамбе. Прямо к ней, никуда не сворачивая. Подыщи там местечко для закладок, надеюсь, понимаешь каких.