|
Ну… он с вечера, по пьяному делу, к ней не сильно-то и приглядывался. Девка и девка. Хорошенькая, следовательно, функциональна в своем предназначении. Чего еще ее разглядывать? Куда денется? Потом, дескать, разберемся, какие такие у нее подробности и насколько непротивные на ощупь. А она свалила. Ну и дай ей Бог здоровья… Меньше хлопот. А утром, я так понимаю, не особо и протрезвев, видит он возле метро — беленькая, молоденькая, глазки синенькие. Ба! Лиза! Етит твою мать! Какими судьбами? Где же ты была все эти годы? Ну а эту, на тот момент времени, уже хоть Матреной назови. Говорят ей, что она Лиза, значит, так оно и есть. Тем более что русский она прилично знает. А акцент и странность поведения Леон ничтоже сумняше-ся шишкой на затылке объяснил.
— Это ей отморозок ногой приложил. — Да? — Мне тот, который с Кирочной, рассказал. Это в его доме было. — Ну вот. — Слушай, а чего это Леон твой заполошничал? — В смысле? — Ну она-то ладно, с ней все ясно. С нее спросу нет. А он: "Доченька! Не отдам!" И, главно дело, совершенно натурально рыдает. — Ну? — Что "ну"? — Что тебе не понятно? — Зачем? — Так ведь скучно же жить на свете, Петя… — В этом смысле? — Ну да, — пожал плечами Адашев-Гурский. — А что, нет? — Ну… с этим спорить трудно. Это мы понимать можем, — Волков въехал во двор и остановился возле парадной Адашева-Гурского. — Зайдешь? — повернулся к нему Александр. — Пошли.
40
Поднявшись пешком по лестнице на пятый этаж старого петербургского дома, Гур-ский, тяжело дыша, возился ключом в дверном замке. — Полная разруха, — вздохнул он, — лифт не работает, замок барахлит. — Поменяй замок, — пожал плечами Волков. — Разнеси к чертовой матери этот пункт во дворе, в который из твоего лифта ханыги всякие запчасти таскают. В чем проблема-то? — Даже уж и не знаю. Хлопотна — Тогда и не стони. Пребывай в христианском смирении. А то ты хочешь и ничего не делать, и чтобы все было. Так не бывает. — Да иди ты. Ты, прямо как Ванька Чежин становишься, тот последнее время совсем с ума сошел. Всех жить учит. Спасу от него нет никакого. — Да? — Звонил как-то мне тут… ну… часов, наверное, в восемь утра. Или даже раньше. — Что сказал? — Да ничего. Пора вставать, говорит. — И все? — И все. — Гурский отпер, наконец, замок и открыл дверь. — Проходи. Волков вошел в переднюю, поставил черную спортивную сумку на тумбочку под зеркалом, снял с себя куртку и повесил на вешалку. Александр вошел следом, запер дверь и тоже стал раздеваться. — Господи, — вздохнул он, — хорошо-то как! Наконец-то дома. Сейчас разденусь догола, залезу под душ, потом надену халат и идет оно все-о… Лежать буду. Лежать и лениться в свое удовольствие. — Ну вот, — Волков зашел на кухню. — А по стакану? Праздник же. — Вообще-то надо бы, — согласился Александр. — Но… что-то обморок меня этот мой неожиданный пугает. А? Как думаешь? — Да ладно… — Волков открыл холодильник и скользнул скептическим взглядом по пустым полкам. — А чем разговляться-то? Что ж ты не позаботился? — А когда мне было? Я же в четверг еще из дома вышел на минуточку и… будьте любезны, нате вам. |
