Ксал вытерла слезы. Взгляд её блуждал по пещере. И вот тут она заметила, что что-то не так. Занавеска плюща, закрывавшая вход в пещеру, оторвана, пожитки старика разбросаны по полу.

В пещере был обыск.

— О Сайлас! Мое горе затуманило мне глаза! Что случилось здесь? Что случилось с тобой?

Старик вздохнул:

— Они и здесь побывали, Ксал. Я благодарен судьбе за то, что в это время не было здесь моей девочки. Может быть, она убежала в чащу, а может быть, и её схватили. Сестра моя, они кого-то искали. Не найдя его, они набросились на меня.

Ксал кивнула:

— Они разыскивают того, кто носит костюм арлекина. Они его много раз искали у нас в таборе. Но… Сайлас, тебя не били?

— Нет, только грозили, сестра. Говорили грозные слава. Но после того, что мне довелось пережить, разве можно меня ранить словами? Но знаешь, Ксал, теперь меня не спасет то, что у меня только половина ваганской крови. В их глазах я точно такой же ваган, как и ты, и поэтому должен платить двойную подать. Ну а если не уплачу, меня повесят. Этим ли молчанием, наконец, кончится отмирание моих чувств?

— О Сайлас! — Ксал снова залилась слезами. — Все, что есть у меня, — твое, но… как же мы это вынесем?

— Возможно, и не вынесем, сестра. Будь я помоложе, я бы ушел в самую глушь Диколесья, и им бы ни за что меня не отыскать. Но я стар, и мне не скрыться от них. Я думаю о моей бедной девочке. Ксал, что же с ней станется? В следующую луну они явятся за податями. И когда окажется, что мне нечего дать им, меня повесят. Мне нужно сказать об этом девочке, и как можно скорее. Но мне страшно от мысли о том, что она тогда может сделать.

Но Ксал только печально опустила глаза и погрузилась в тоскливые мысли о том, что ожидало их впереди.

Казалось, миновала целая вечность непроницаемого мрака, прежде чем скрипнули засовы. Полти очнулся от полузабытья, наполненного голодом, жаждой и мерзкими миазмами. Он обмочил и испачкал штаны, от него противно пахло.

— Эй!

То был голос стражника, шваркнувшего по полу металлическим подносом. Первым делом в глаза Полти бросилась миска — грязная, потрескавшаяся, но главная — с едой, какой-то тепленькой кашицей.

Еда!

Наконец-то!

Полти так проголодался, что накинулся на кашу, словно зверь. Он жрал, чавкая и хрипя, разгребая еду руками. После того как он выскреб из миски все до последний крошки, он довольно откинулся на спину, сожалея лишь о том, что еда кончилась. Какое-то время скудное пропитание путешествовало по кишечнику Полти, и после того, как он обмочил штаны новой порцией мочи, он счел, что жизнь не так уж плоха. Но сразу после поглощения каши он был уверен, что сейчас съел бы быка.

На соломе рядом с Полти валялась вылизанная до блеска миска. Погрузившись в полудрему, Полти не сразу заметил, что, кроме миски, на подносе было и кое-что еще. Свеча — это раз. Ну, не то чтобы свеча — огарок. Он горел, но уже догорал и вот-вот был готов расплыться окончательной лужицей тающего воска. Сейчас для Полти даже этот тусклый свет был подобен чуду. Сердце его зажглось благодарностью тому неизвестному, кто сделал для него эту малость. Полти даже подумал о том, что надо бы поблагодарить стражника за это, когда он в следующий раз принесет ему еду.

Если принесет.

А потом Полти заметил бумагу. Наверное, листок был подложен под миску. А теперь он прилип к её донышку. Полти отодрал бумагу и разглядел её при свете огарка свечи. Повертел в руках.