Письмо.

Все это время — а теперь казалось, что времени прошло ужасно много, — Полти мучился только от голода, гнева и страха. В безумии своем — теперь-то он точно знал, что это было, — он и не помышлял о том, что угодил в темницу. Он не спрашивал себя, по какой причине его тут заперли, не гадал, что с ним будет. И только теперь, распечатывая письмо, Полти разволновался, и теперь ему казалось, что все время, пока он здесь, он только этими вопросами и мучился.

Может быть, письмо станет разгадкой?

Ну, например, это могла быть записка от командира синемундирников, и в ней могло содержаться объяснение того, за что арестовали Полти и какое его ждет наказание. С другой стороны, учитывая то, каким образом была оставлена записка, это могло быть чье-то секретное послание — выражение поддержки, предложение плана побега, переданное через дружественно настроенного стражника.

Но это оказалась не то и не другое.

Записка была от Лени. Но, как понял Полти, она была адресована не ему.

Это была предсмертная записка.

Свеча мигнула в последний раз, и в подземелье сгустился мрак.

ГЛАВА 47

КАПЕЛЛАН НАВЕДЫВАЕТСЯ ВНОВЬ

В «Ленивом тигре» жизнь буквально кипела.

Досточтимая Трош была счастлива. Вернее, не так: она была бы счастлива, если бы не одна малость, весьма огорчавшая ее. Как-то раз поздно вечером, когда Венди вытирала в зале кабачка столы, она вдруг ни с того ни с сего швырнула на пол скатерть.

— Вот чего не понимаю, — крикнула она, — так это — почему!

Боб, закрыв дверь кабачка на засов, поспешил к матери.

— Ой, Арон, маленький ты еще! — чуть не плакала мать. — Не помнишь ты, что тут творилось в прошлый раз. Они же не строить сюда являются. А разрушать.

Краска ручьями стекала по щекам Венди Трош. Она крепко обняла сына.

Чуть не задохнувшись в объятиях матери, Арон вдруг ощутил прилив любви и ужасного сожаления к себе из-за тех горьких минут, что ему довелось пережить. В тот миг он готов был опуститься на пол рядом с матерью и плакать вместе с ней. На мгновение ему показалось, что мать готова на это. Но чувствам Боба был нанесен удар: он вдруг расслышал, как мать бормочет сквозь слезы:

— Бедный, несчастный господин Полти!

Первой разорвала объятия Венди.

А когда она заговорила снова, голос её прозвучал грубо и резко:

— Ну, значит, теперь все будет, как в прежние времена!

Венди вытерла щеки тыльной стороной ладони и поправила на голове рыжий парик.

— Мам, ты чего?

— О, ради бога Агониса, парень! Чего ты расхныкался?

А потом Арон долго сидел у окна в комнате, которую он так долго делил с Полти, и не мог уснуть. Не то у него было настроение, чтобы ложиться в кровать, и к тому же он боялся снова расплакаться. Он думал о матери, потом о Полти, потом снова о матери, потом опять о Полти…

Вонь в комнате исчезла. Кровать была застелена чистыми покрывалами, ковры Боб скатал и вынес. Внизу, на лужайке, было пусто и тихо. В чистом морозном воздухе были слышны только приглушенные голоса двоих патрульных:

— Вертлявый?

— Чего?

— Ты откуда родом будешь?

— Я-то. А из Голлуча. Голлуч-на-горе — еще так называют.

— Красивое местечко?

— Красивее не бывает, варланин.

Арон не без труда представил себе домик на холме. Дымок, вьющий из трубы, ярко горящее солнце. Белые пушистые облака в синем небе, а в траве — большие яркие цветы. На траве — играющие ребятишки.

— И все там такие же вертлявые?

— Не понял?

— Ну, там, у вас, — все такие, как ты, вертлявые?

— А-а-а, вон ты о чем! Кто не вертится, тот крутится — так у нас говорят.