А еще через несколько мгновений командор Вильдроп приподнял маску и подслеповато вгляделся в юношу, завернутого в белую простыню.

И Полти задрожал от страха.

Что же с ним сделают?

Во мраке подземелья он уже не раз задавался вопросом о том, какая ему уготована судьба. Он проклинал Лени, но, вспоминая ее, он даже доходил до того, что думал о ней с нежностью и всей душой желал, чтобы она не сделала того, на что все же решилась.

Он успел лишь раз прочесть её предсмертную записку, а потом огарок свечи погас и камера погрузилась во мрак, но слова запечатлелись в мозгу у Полти. Они хранилась там до сих пор — эти патетические фразы несчастной девушки, написанные безграмотным, почти детским почерком.

Милый мой Вел.

Мой вазлюблиный…

Будь она проклята, сука! Не смогла жить, видите ли, после того, как изменила своему погибшему дружку!

Когда стражники вывели Полти из темницы, он был уверен, что его ведут на казнь.

Голову отрубят?

Повесят?

Расстреляют?

А теперь Полти растерялся.

— Встань, мальчик мой, — обратился к нему командор.

Полти непонимающе хлопал глазами. Он не был уверен, что правильно расслышал. Но старик, командор Вильдроп, протягивал ему свернутые в трубочку листья джарвела. Полти бросило в краску, он попробовал встать, но запутался в простыне. Капеллан дал ему знак сидеть и, улыбаясь, подал сигару. Вспыхнуло огниво. Похоже, Полти тут жаловали не иначе как почетного гостя.

— Полтисс — я могу тебя так называть — Полтисс? Похоже, у тебя были какие-то неприятности, а?

Полти кашлянул:

— Вы про… Лени?

Командор наклонился вперед и глубоко затянулся сигарой.

— Дельце щекотливое…

— Понимаю, господин. — Полти решил, что этого человека нужно называть «господин».

— Весьма, весьма щекотливое дельце. Посему должен предупредить тебя, Полтисс, я не собираюсь впредь терпеть ничего по…

— Ни за что, господин! — у Полти уже кружилась голова. Такого крепкого джарвела он еще никогда не курил. Он торжественно поклонился и произнес: — Уверяю вас, господин, впредь такое больше не повторится, и…

— Безусловно! Если есть на свете недопустимые вещи, так это подобные…

— О господин, я тоже так счи…

— Полтисс, выброси это из головы, слышишь? Ничего этого больше нет!

— Господин?

— Запрещаю об этом говорить! Верно я говорю, капеллан?

Капеллан одобрительно улыбнулся, и командор продолжал:

— Сказать, что я всегда осуждал людей такого сорта, — это ничего не сказать. Нам такие люди здесь совершенно не нужны. Девчонка заслуживает всяческого осуждения. Мои люди нашли её — в полном здравии, уверяю тебя. Она заливалась слезами на скале у реки.

— Слезами заливалась? — Полти был готов расхохотаться.

— Как патетично, не правда ли? Вроде бы хотела в реку броситься, но, увы, не вышло. Ну а мать ее… та сыпала обвинениями, размахивала дочкиной «предсмертной запиской» и требовала какой-то там «справедливости»… Они обе были мне отвратительны. Надо, кстати, отметить, что местный кузнец и в мыслях не имел, что его сынок был… убит. «Я всегда говорил сынку — не ходил бы ты на эту скалу, — вот что он сказал моим людям. — Вот и вышло, что прав я был». — Командор прокашлялся. — Вот он, по-моему, славный человек.