Он был красив!

Он был прекрасен!

Он был строен!

Вне себя от восторга, он обернулся к старику, а тот стоял посреди ковра и покачивался, опираясь на трость и не сводя глаз с Полти. Командор протянул руку. Наверное, Полти следовало поцеловать ее.

Полти шагнул к командору и вдруг увидел вспышку… На пальце у старика был точно такой же перстень, как у него!

Старик качнулся вперед и упал в объятия Полти.

— Мой сын! — выдохнул командор. — Мой сын!

ГЛАВА 50

В ЗЕРКАЛО СМОТРИТ УМБЕККА

— Туже!

— Туже не получается, мэм!

— Как это не получается? Должно получиться! — Умбекка вдохнула так глубоко, как только могла. — Вот. Еще на три пальца убери, а не то я скажу, что ты и не пыталась вовсе ничего сделать. Затягивай, ну!

Нирри потянула пояс на себя. Была бы она посильнее! И как же ей нестерпимо хотелось заехать хозяйке ногой по широченному боку. Старая жирная корова! Мышцы несчастной служанки натянулись струнами, шнурки больно резали ладони. Нирри рывком потянула пояс на себя и туго завязала узлом.

Усилие это стоило ей того, что потом она, тяжело дыша, упала на спину. Спина и руки у нее ныли, пальцы она стерла докрасна. Четырежды хозяйка примеряла свое новое платье и трижды снимала и требовала переделать.

— Ты на три пальца убрала, девчонка?

— На четыре! — в отчаянии соврала Нирри, с трудом поднимаясь с пола.

— На четыре?

Умбекка довольно покраснела. Маленькими танцевальными шажками подплыла к зеркалу. Страдания стоили того! Ничего более сложного ей в жизни не приходилось совершить! За последнюю луну Умбекка посвятила себя двум вещам — своему платью и своей полноте.

Умбекка сидела на диете. Обезумев от голода, толстуха расхаживала туда-сюда по комнате племянницы, время от времени присаживаясь на диван в позе несчастной, всеми покинутой женщины. То она подходила к окну и смотрела вдаль, словно влюбленная дама из старого романа, то вдруг обращалась в хищную птицу и, раскинув руки, склонялась над спящей племянницей так, словно готова была разорвать её на куски или исцарапать.

Время от времени Умбекка решительно заявляла о своем желании отдохнуть, поспать, прогуляться, проехаться, и всякий раз она требовала, чтобы служанка исполняла её требования немедленно, но проходило мгновение — и госпожа требовала чего-нибудь другого.

Наступало время еды, и обоняние Умбекки обострялось, и она была способна уловить самые слабые запахи, исходившие из кухни. Свиная поджарка! Чудесные постные отбивные! Цыплята в меду, немного пережаренные, поданные со свежим зеленым горошком и растительным маслом! Время, когда обедали офицеры, превращалось для Умбекки в изощренную пытку. Она просто-таки чувствовала, будто её рот полон пряной, изысканно вкусной подливки.

Даже во сне она не ведала облегчения. По вечерам, когда Умбекка опускалась на колени перед изображением леди Имагенты у себя в комнате, она вдруг ощущала на губах вкус лимонного пирожного, посыпанного коричневым жженым сахаром. Или сливового кекса со слоем крема толщиной в палец. Или булочек, которые она в уме поглощала одну за другой — горячих булочек с маслом и джемом!

Умбекка падала на кровать и стонала.

Но игра стоила свеч!

Стоило мучиться и страдать! Умбекка с гордостью взирала на свое отражение в зеркале.

«Ну никаких сдвигов!» — со злорадством отметила про себя Нирри. Руки Умбекки любовно прогулялись по узорчатому лифу. Платье стало итогом многодневных трудов. Нирри трудилась даже по ночам.