Корешки с золотым тиснением поблескивали в лучах лампы.

У Элы в комнате в беспорядке валялось несколько старых потрепанных книг. Эла давно в них не заглядывала, да и Умбекка тоже. Вечером, снимая перед зеркалом украшения, Умбекка случайно бросила взгляд на небольшую полку. Она обернулась и, подойдя к полке, с отвращением принялась перебирать книги. Книжки оказались в ужасном состоянии и не шли ни в какое сравнение с шикарным «Агондонским изданием» командора, способным украсить жилище уважающих себя аристократов.

Умбекка отыскала среди книг «Красавицу долин», открыла томик и поморщилась — взметнулось облачко пыли. Пыль могла запачкать её нижнюю юбку! Мать Умбекки всегда говорила, что о качестве работы прислуги надо судить по тому, чисто ли в углах.

Судя по чистоте в этом углу, Нирри вообще не работала. Умбекка открыла книгу…

Да! Конечно.

«КРАСАВИЦА».

Вот и все, что было на титульном листе.

Какие тут могли быть сомнения? Никаких.

Умбекка сжимала в пальцах страницу, где недоставало половины. Испуганно, затравленно обернувшись, она взглянула на едва заметную фигурку на кровати. Эла медленно, ровно дышала. Сердце Умбекки бешено колотилось.

Она гадала.

Гадала.

И тут её посетила совершенно новая мысль. В записке было сказано: «Я люблю тебя, Тор». А что Умбекка сказала капеллану? Она сказала, что порядочная женщина никогда не написала бы такой записки. Затем капеллан высказал предположение, что, вероятно, записку написала служанка.

Нет. Не служанка.

В душу Умбекки закрались страшные подозрения. Она не закричала, не бросилась к спящей Эле. Нет. Она тихо, покорно ушла в свою комнатушку. Повалилась на кровать, не сняв нижних юбок, и долго беззвучно рыдала.

Как же она была глупа!

Как же непроходимо она была глупа!

ГЛАВА 62

НАДГРОБНАЯ ПЛИТА

Сезон Терона уже отгорел, когда Джем встретился с Полтиссом Вильдропом в третий раз. Вот-вот должна была решиться судьба Джема.

В тот день небо над деревней затянули мрачные серые тучи, собирался дождь. Джем пришел к плетню, но Каты там не оказалось. За время встреч с возлюбленной Джем успел ко многому привыкнуть. Не то чтобы его страсть утихла — нет, но к ней примешалось ощущение неизбежности. Он свыкся с тем, что иногда Ката не приходила. Джем не спрашивал почему. Он только печалился, но печаль его была туманна и спокойна. Но сегодня, стоя у плетня и глядя в серое небо, неумолимо предвещавшее скорый приход сезона Агониса, Джем ощутил острую тоску. Он и без того уже ощущал тяжелые предчувствия, понимал, что жизнь не может продолжаться по-прежнему, но теперь многое словно открылось ему в обнаженной жестокости. Когда на землю толстым слоем ляжет снег, когда он будет непрестанно сыпаться с неба, как он сумеет приходить сюда каждый день? Прежде ему казалось, что для него начинается жизнь, полная счастья и радости, а теперь он видел, что от многого будет вынужден отказаться.

Джем проклинал свою беспомощность. Как он нуждался в прикосновении руки Каты! Она лишала его не только любви. Она лишала его жизни.

Джем вернулся на кладбище. Сейчас, под вечер, здесь было пусто и уныло. Джему было так тоскливо! Он мечтал побегать по Диколесью, а вместо этого оказался здесь. Джем брел мимо могил неподалеку от того уголка, где когда-то выпивали офицеры.

Свидетельства их пьяного дебоша до сих пор сохранились: осколок бутылочного стекла поблескивал между хитросплетениями корней тиса. На земле валялся промокший лист бумаги с текстом застольной песни, а рядом с ним — зеленая женская подвязка, символ мужской победы.

Надгробный камень покорно лежал в тени тиса. Плита со сглаженными временем краями, поросшая мхом, оказалась валуном среди травы и кустов. Надпись на плите прочитать можно было только с большим трудом.