Нагота. Вот что станет краеугольным камнем его речи.

Бесстыдство похоти.

Капеллан позволил себе бросить взгляд на юношу. Зрелище доставило ему некоторое эстетическое удовольствие, однако он быстро отвел глаза. В делах такого сорта самое лучшее — равнодушие, это капеллан давно уже уяснил для себя.

О, хоть бы только этот старый ваган замолчал! Его вульгарность поистине отвратительна!

— В какое же чудовище ты превратился, Сайлас Вольверон! — прогремел командор, надменно встав над коленопреклоненным Сайласом. — Или лучше было бы назвать тебя «Безглазым Сайласом»?

Он оглянулся. Гвардейцы послушно прищелкнули каблуками.

— Увы, несчастный, тебе всегда была свойственна дерзость и гордыня, и потому ты недооцениваешь справедливости, милосердия, сострадания и снисходительности моего правления. Будь я тем чудищем, каким ты себе меня представлял, разве ты смог бы беспечно наслаждаться все эти двадцать лет своей бесполезной жизни, хранимый заботами своей дочки? Нет! О, злобный, бессердечный предатель! Какими еще отвратительными чертами ты дерзнешь меня наделить? Как ты только мог допустить мысль о том, что я отправляю на эшафот несчастную глупую девчонку? Девчонку испорченную, не отрицаю, но кто больше всех повинен в её порочности, как не ты? О, ради бога Агониса, несчастный! За кого ты меня принимаешь?

Командор щелкнул пальцами. Вперед шагнул гвардеец и ударил Сайласа Вольверона по затылку.

Сердце Умбекки Ренч взволнованно билось.

А сердце Джема наполнилось яростью. Он бросился к командору. Сжал его горло. Если бы ему дали убить Вильдропа голыми руками, Джем бы сделал это, не задумываясь.

— Остановите его! Остановите! — взвизгнула Умбекка.

Ее призыв был исполнен мгновенно, и подскочивший гвардеец — тот самый, который ударил Сайласа Вольверона, — быстро оттащил Джема. Джем царапался, извивался, пытался вырваться.

— Мальчишка обезумел! — прохрипел командор, пошатнувшись. Он, побагровев, держался за шею. Казалось, его сейчас стошнит. Утробным голосом он возгласил: — Ты что, щенок, потерял рассудок? Ты соображаешь, что делаешь? Слушай, щенок, если ты владеешь мерзопакостным ваганским колдовством, так лучше исчезни сейчас же! Чего ты там еще вытворил, я не знаю, но одного этого достаточно, чтобы отправить тебя на виселицу! Увести его!

— Нет! — дико закричала Умбекка.

Но командор её не слышал. Он стоял, тяжело дыша, упершись кулаками в крышку письменного стола — громадный раненый зверь. Он скрипнул зубами.

— Оливиан! — Умбекка уже была рядом с ним.

— Я возьму это на себя, отец! — послышался вдруг голос, от звука которого Джем вздрогнул и задохнулся. Охранник держал его так крепко, что юноша лишь с большим трудом повернул голову и увидел того, кто вошел в круг и сейчас осторожно обходил груду битого стекла. Синий мундир облегал мощную, мускулистую грудь. Поверх белой повязки струились рыжие локоны.

Полтисс Вильдроп подошел к Джему вплотную. Презрительно скривившись, смерил обнаженного юношу взглядом с головы до ног.

— Принесите ему что-нибудь прикрыться. Довольно нам лицезреть его мерзкое тело. Хватит с нас его мерзких поступков.

— Полтисс, — сквозь сжатые зубы проговорил командор. — Пойди ляг, ты себя плохо чувствуешь. Ты нездоров.

— Ты тоже, отец. Но боюсь, что ты вряд ли поправишься. А вот я скоро поправлюсь — но не благодаря этому парню. О, как он размахнулся своими костылями! Какое было зрелище! Будь у него силенок побольше, я бы сейчас тут не стоял. Он хотел меня убить — в этом можно не сомневаться. Однако мне показалось, что, вложив все силы в первый удар, второй он адресовал не столько моей голове, сколько могильной плите шлюхи Эйн Ренч — и, пожалуй, это справедливо.