От восторга дети затаили дыхание.

Мать склонилась и прижала к себе Элу и Тора. Это случилось долгим вечером, похожим на сегодняшний. Закатное солнце играло в витражах окна. С тех пор в материнских покоях все переменилось. Вазы, драгоценности, полотнища дорогих тканей — все это исчезло вместе с леди Руанной и больше никогда не вернется. Исчезло все, а та мебель, которой теперь была уставлена комната — кровать, стол, стулья, — была безвкусна и скучна и попала сюда из каких-то заброшенных комнат замка. Гобелен, бесстрастно переживший мрачные дни войны, во время Осады был порван и сожжен. Эла от горя задыхалась и рыдала, но тетка была непреклонна. Гобелен изображал языческую легенду и, кроме того, был безобразно грязен.

Но вот той тайны, которую скрывал гобелен, Умбекке узнать было не дано. Дверь была плотно пригнана к дубовой панели. И теперь Эла с любовью смотрела на стену, хранившую её тайну.

— Надеюсь, вскоре вы снова навестите нас, досточтимый Воксвелл? — спросила Умбекка. — И приведете юного… ах, как его зовут… Полтисс?

— Тисси, да. Конечно, конечно. Непременно.

Окончания разговора Эла не слышала. Она только облегченно вздохнула, когда сгорбленная фигура лекаря задвигалась к двери. По пути досточтимый Воксвелл то и дело улыбался тетке своей мерзкой улыбочкой. Наконец-то! А тетка наверняка пойдет провожать его до кареты.

Эла подошла к заветной панели. И тут же вновь послышалась мелодия, которую она так ждала. На этот раз напев прозвучал совсем рядом, за стеной. Мелодия лилась, словно струйка дыма — старинная эджландская песня. Когда они с братом были маленькие, эту песенку часто напевала мать. Тетя Умбекка ворчала и говорила, что это ваганская песня, но мать только смеялась и продолжала петь. Эла, дрожа от волнения, остановилась у стены и еле слышно запела:

Она умолкла.

За стеной послышался приглушенный смех. Панель скользнула в сторону, и в комнате появился высокий стройный мужчина. Он шагнул к Эле и сжал её в объятиях.

— Я думал, что этот старый дурак застрянет тут навечно! А Эла была вне себя от счастья и лишь повторяла:

— Тор! Тор!

Он погладил её волосы:

— Тс-с-с! Тише! Я же обещал, что вернусь!

— Тор я тебя так долго ждала, так долго!

— Дай я посмотрю на тебя!

Брат отпустил Элу и сделал шаг назад.

— Я так слаба, Тор. С тех пор как…

Эла отвернулась бы, но не смогла. Она не сводила глаз с брата. Он осунулся, черты его лица заострились. Он улыбался, но совсем не так, как раньше. В улыбке Тора появилась непривычная серьезность. Неужели это её брат? Только его волосы цвета спелой пшеницы не изменились. Всякий раз, когда Тор появлялся в замке, он казался сестре выше ростом и сильнее. Неуклюжий, угловатый мальчишка превратился в мужчину. За плечом у Тора висел мушкет со штыком, начищенным до блеска, в руке он сжимал треуголку. Эла осмотрела брата с головы до ног: крепкие загорелые руки, высокие запыленные сапоги, обтягивающие лосины — некогда, видимо, ослепительно белые, мундир с медными пуговицами — изодранный, перепачканный. Алый мундир. Алый — цвет свергнутого короля.

— Красномундирник… — прошептала Эла.

— Красномундирник, — отозвался брат.