Эла все понимала. Наверняка брат добирался до замка в другой одежде и переоделся только где-нибудь в дальних комнатах. Солдата в красном мундире пристрелили бы на месте, без суда и следствия.

— Война еще не окончена, сестричка.

Только теперь Эла отвела глаза. Нет, невозможно. Это уже были не детские игры. Эла положила руку на спинку дивана. Со двора донеслось цоканье копыт. Заскрипели колеса кареты лекаря.

— Тор, все кончено. Все должно быть кончено.

Тор опустил на пол мушкет, положил на диван треуголку и снова обнял Элу.

— Сестрица, милая, как ты слаба, как бледна! Эла обернулась. Прижалась к груди брата.

— Тор, Тор…

Казалось, уходящие силы Элы перешли к её брату. Да, все так и было — Эла отдала свою силу брату, положила, словно жертву, к его ногам. В тот день, когда они расставались, она так и сказала: «Брат мой, да пребудут с тобой все мои силы». И тогда он обнял её точно так же, как обнимал сейчас, и поцеловал ее, а потом ушел и унес с собой её силу.

Как же давно это было… Циклы сезонов приходили и уходили. Родился мальчик — несчастный калека. Эла и её сын жили в заброшенном замке, слабо цепляясь за жизнь, и она непрерывно задавала себе вопрос: «Зачем?»

Эла прижалась щекой к плечу брата.

— Тор, зачем ты вернулся? Зачем? — бормотала она.

За время, прошедшее после осады, её брат только дважды возвращался в замок. Оба раза ненадолго, и оба раза, провожая его, Эла думала, что больше не увидит. Она отлично понимала, как опасна, как безумна жизнь её брата. Тор был мятежником, за его голову была назначена награда.

Его называли Алым Мстителем.

В промежутках между короткими визитами Тора в замок от него порой приходили записки — иносказательные, краткие, без обратного адреса. Получая очередное письмо, Эла спрашивала у служанки, стараясь голосом не выдать волнения: «Кто принес письмо, Нирри?» Служанка, брезгливо наморщив нос, отвечала: «Какой-то оборванец, госпожа. Он щас на кухне». Тогда Эла требовала, чтобы оборванца привели к ней. Как-то раз пришло письмо от Тора. Тетка спала, и когда Эла приказала Нирри привести ей почтальона, в её покои вошел мальчик, кое-как, наспех умытый. Эла была изумлена. Неужели этот мальчуган-сиротка — боец Сопротивления? «Лучше тебе ничего не знать. Совсем ничего», — повторял Тор. Сердце Элы бешено колотилось. Она вложила в руку мальчика серебряную монетку, завернутую в записку, а в записке были четыре слова: «Тор, я люблю тебя». Этим не было сказано ничего. А может быть, было сказано все.

Тор все понимал.

А теперь он обнимал её и тихонечко напевал ей на ухо. Эла сама не заметила, как начала подпевать брату. Тот самый припев, что она пела, стоя там, где прежде висел гобелен. Каким чужим, далеким казался теперь этот напев!

«Зачем ты вернулся?»

Безмолвный вопрос умчался вдаль, оставшись без ответа. Тор не выпускал Элу из объятий, и они заскользили по полу в медленном танце. То ли у Элы разыгралось воображение, то ли вправду из-за потайной двери послышалась тихая музыка?

— И они танцевали вдвоем до самого конца бала, — проговорил Тор.

Эла рассмеялась. О да, она танцевала… Правда, теперь она с трудом переставляла ноги, но ведь она не танцевала так давно, со времени Большого Маскарада, который был устроен Эджардом Алым в дни Осады в знак того, что он не собирается сдаваться. Вот когда Эла танцевала. О, как она танцевала в тот вечер! Нет, нельзя вспоминать. Она могла расплакаться. Тор вел её в танце по потертым коврам, а она медленно кружилась. Медленно, медленно. Мимо потайной двери в изъеденной жучками панели… Пламя свечей задрожало. Незнакомая мелодия вдруг стала ближе, роднее, но все же осталась странной, чужой.