Красномундирник! Было время, когда при одном только этом слове сердце Умбекки начинало радостно колотиться. Да, было время, когда шагавший парадным строем отряд воинов в красных мундирах приводил Умбекку в трепет. Умбекка вспоминала то время, когда и эрцгерцог, отец Тора, был молод и тоже носил алую форму, ибо тогда и не могло быть никакой другой. Умбекке казалось, что эрцгерцог вернулся в замок в образе своего сына. Вот таким же молодым он когда-то впервые явился с визитом к её сестре.

О, как это было волнующе!

О, как давно это было!

— Изрезанный снастями бледный лик луны лил свет на палубу, и её сияние рисовало там паутину теней. Сердце мое тяжело билось. Я слышал, как оно стучит. Я ползком добрался до лестницы, ведущей на капитанский мостик. Снизу послышался отвратительный тост: «За здоровье его императорского величества, короля агонистов Эджарда Синего!»

Я страшно замерз, но тут меня словно жаром обдало. Я думал о тех, кто томится в тесном трюме, о тех несчастных, кого король-самозванец объявил изменниками.

* * *

О да, Умбекке казалось, что она падает в бездну. Она знала, что потом будет сгорать от стыда и содрогаться, что в своей комнатке, где она спала на жесткой кушетке, она упадет на колени перед сверкающей иконой. Сожмет в руке священный амулет, и губы её вознесут божеству искреннюю молитву. Она согрешила. Согрешила. И должна молить бога о прощении. Но что, что она могла поделать? Торвестр был истинным чародеем. Он появился в покоях племянницы как бы ниоткуда. Он превратил одинокий, тоскливый вечер в праздник, наполнив его жизнью, заставив сверкать чудесным блеском.

На сердце у Умбекки было тяжело. Она ведь хорошо знала, что хорошо, а что дурно. Она знала это точно, непоколебимо, она гнала от себя всяческие сомнения. И все же Тору удавалось каким-то образом расшатывать её устои. Он делал её беспомощной. Стоило ему появиться — и все, за что держалась Умбекка в жизни, хотелось выбросить за порог, словно старый бесполезный хлам. «Нет!» — вскричала она на пороге опочивальни Элы, всплеснула руками и отвернулась.

Но что толку?

Торвестр, одетый в форму мятежников, смело подошел к ней, обезоруживающе улыбаясь, и обнял ее.

О племянник!

Как он был красив!

Бывают дети, наделенные магией, а бывают те, что её лишены. В Эле магии не было совсем, а в Торе — слишком много. Он рос сущим шалопаем. Коленки у него были вечно в ссадинах, мордашка чумазая. Он грабил огороды и швырялся камнями. Играл с мальчишками-конюхами и с деревенской ребятней. В возрасте четырех циклов он стал настоящей грозой замка. «Торвестр! Торвестр!» — восклицал эрцгерцог, узнавая об очередных проказах сына, но когда сына приводили к нему, и тот стоял перед отцом, переминаясь с ноги на ногу, и улыбался, насвистывая припев любимой песенки, отец ничего не мог с собой поделать и прощал его.

Эта песенка приводила Умбекку в бешенство. Она была ваганская, и смысл ее, по мнению Умбекки, заключался в том, что нет на свете ничего вечного, незыблемого, что все тщетно, что все происходящее — всего лишь вращение колеса, пустое, бессмысленное. А это было богохульством. За одно это стоило сурово наказать ребенка. Но Тора никогда не наказывали.

«Милая тетя!» — воскликнул Тор — похоже, с искренней радостью обнимая Умбекку. А потом, отстранившись, он весело прищурился и поинтересовался, не забыла ли Умбекка о том, что досточтимый Воксвелл женат.

«Я подумал, а вдруг вы забыли об этом, тетя. Да-да, я должен вам напомнить. Он мужчина стойкий. Ну, то есть в моральном отношении».

«Торвестр, как тебе не стыдно!»

И все. Умбекка не смогла не рассмеяться.

Только потом, когда останется одна у себя в комнате, она испытает другие чувства.