Эла молчала.

Ей хотелось думать только об одном: «Тор не ушел».

Но он ушел.

Громкое шарканье оповестило её и тетку о том, что Нирри возвращается.

— Госпожа, — растерянно проговорила служанка. — Там какой-то чудной-пречудной маленький человечек пришел…

Умбекка сердито ковыряла кочергой угли. Когда она обернулась, физиономия её так побагровела, что казалось, кожа вот-вот треснет.

— Маленький человечек? — сердито переспросила она. — Ты явилась сюда, чтобы сообщить мне о том, что пришел очередной попрошайка? Вели ему убираться прочь!

Сырые дрова не желали разгораться, они только дымили.

Жалобный крик послышался снова, на сей раз ближе. Незнакомец, оказывается, шел за Нирри следом. Служанка испуганно обернулась. Склонив голову в поклоне, комкая в руках шляпу, маленький человечек вошел в комнату. Умбекка в ужасе вперила в него взгляд.

— Да… да это же один из тех уродов, что ходят с ваганами! Нирри! Немедленно позови своего отца!

Но Нирри не шевельнулась. С застенчивой, какой-то резиновой улыбкой уродец шагнул в комнату. Ростом с ребенка, на самом деле он был почти стариком. При ходьбе он сильно покачивался — то ли оттого, что ноги у него были слишком коротки, то ли оттого, что на груди у него висел тяжеленный ящик из отполированного до блеска дерева со струнами из жил какого-то зверя, а ниже тянулся ряд клавиш — как у клавикордов. Видно, хозяин любовно ухаживал за своим инструментом. Надо сказать, что и сам карлик, если на то пошло, выглядел довольно аккуратно. Его редеющие волосы были чисто вымыты, щеки алели румянцем. Остановившись перед Элой, странный гость отвесил ей неуклюжий поклон.

Эла встала. Улыбнувшись, помогла карлику разогнуться.

— Племянница, не прикасайся к нему! — испуганно вскрикнула Умбекка. — Эй, карлик, ты собираешься сказать, кто ты такой, или нет?

Карлик промолчал. Вместо ответа он сунул руку в карман куртки и протянул Эле свиток пергамента. С быстро бьющимся сердцем Эла взяла его, сорвала перевязывающую свиток ленточку, развернула.

— Племянница, что это значит?

Но Эла не слышала вопроса тетки. Только потом, гораздо позже, когда Эла уснула, Умбекка подошла к её кровати и взяла с подушки пергамент. А сейчас Эла ушла со свитком к окну и принялась читать. Стоя у окна, она не чувствовала холода. Стройная, в белом платье, она стояла, озаряемая солнцем, и читала:

Возлюбленная моя!

У меня не было иного выбора. Я должен был покинуть тебя. Я не могу больше задерживаться здесь, мне пора уходить. Даже не могу сказать, когда мне удастся вновь повидаться с тобой.

Синемундирники затевают новую войну против Зензана. Кое-кто поговаривает, будто бы это сотая по счету из зензанских войн, а премьер-министр клянется, что она станет последней. Эту войну он объявил священной. Они собираются разжечь религиозную рознь. Они отлично понимают, что это им на руку! Наконец агонистам удастся поработить своих всегдашних соперников. Но на самом деле любое сопротивление будут нещадно подавлять синемундирники. Они отлично знают, что Зензан, как бы ни была унижена и опустошена эта страна, всегда был на нашей стороне и оттуда мы начинали все свои дерзкие вылазки. Теперь синемундирники считают, что зензанцев надо истребить окончательно.

Дорогая моя, нам казалось, что худшие времена миновали. Это не так. Все ужасы режима синемундирников только начинаются. Вот почему я должен попытаться помешать им. На самом деле я никогда по-настоящему не был солдатом-красномундирником. В этих краях нет никаких отрядов.