Впрочем, она, конечно, несправедлива к нему. Она слишком уж измучена и раздавлена. Маклофлин никакой не людоед. Он профессионал самого высокого класса, и был момент, когда он проявил искреннее сострадание и доброту. Его улыбка была такой милой и обаятельной. Но, с другой стороны, он заставил ее испытать такую боль! Черт бы его побрал: он не дал ей свободы выбора, заставил смотреть на бездыханное тело Марианны, не дав возможности даже подготовиться к такому потрясению.

Волна тошноты подкатила к горлу и холодная дрожь пробежала по всему телу. Она представила себе безжизненное тело Марианны под простыней, в холодном стальном ящике.

Несмотря на многочисленные обсуждения деталей каждого убийства в кабаре, Аманда не была готова увидеть труп Марианны.

Аманда увидела только ее лицо, но этого было достаточно. Оно было словно из желто-серого воска в тех местах, где не было изуродовано. Ее рот распух, нос был расплющен, черты лица искажены почти до неузнаваемости. Но тем не менее Аманда узнала ее мгновенно. Маленький шрам по-прежнему был заметен на ее левой брови, к тому же у Марианны были особой формы мочки ушей: в форме скрипки. Марианна ненавидела их и всегда маскировала, начесывая пряди на виски. Она также постоянно носила огромные клипсы.

Аманда нервно ходила по квартире из кухни в гостиную, оттуда в спальню… Она подошла к окну, прижалась лбом к стеклу и стала всматриваться в сад. Кроме трех небольших участков, освещенных фонарями, кругом была темнота. Раз в саду темно, значит, свет не горит в квартире Марианны. Полиция давно закончила свои дела. Как страшно одиноко! Просто невыносимо! А что если порепетировать завтрашний номер, потанцевать?

Аманда скинула халат на пути в спальню, бросила его на стул и натянула свое танцевальное трико и балетные мягкие тапочки. Затем заколола волосы на затылке и вернулась в гостиную, служившую ей одновременно и репетиционной студией. Сердце ее колотилось. Она оперлась о стойку бара, служившую ей перекладиной и глубоко вздохнула. Глядя в зеркало, она напрягала все мышцы. Затем поочередно стала исполнять танцевальные партии из своего репертуара.

«Хорошо уже то, — размышляла она, — что я могу танцевать. Я всегда должна танцевать. Даже после Тедди…»

Танец для Аманды был самым главным делом жизни: ее страстью и ее убежищем. Она взяла свой первый урок танца в семь лет и тут же влюбилась в волшебный, дивный мир движений. В среде, к которой она принадлежала по рождению игра на фортепьяно, искусство танца и рисования считались неотъемлемыми атрибутами воспитания. Так же, как и ее сестры, Аманда занималась и музыкой, и танцами, и рисованием. Уроки были направлены на то, чтобы достигшая брачного возраста юная леди была молчаливо понимающей.

Но в отличие от сестер, фортепьяно для нее было лишь необходимым злом для выработки терпения, рисование совсем не будило ее воображение, но танец… танец был для нее всем. Она любила все, что касалось танца: зал с большими зеркалами, своего тонкого грациозного учителя, музыку, свое новое розовое трико и балетные тапочки. Она вошла в танцевальную студию и открыла для себя совершенно незнакомый новый мир: возбуждающий и бесконечно очаровательный. Отец с матерью не могли теперь докучать ей своей опекой.

Ее родители, увы, не были сердечными, искренними людьми. Отец — инвестиционный брокер — много часов проводил на фирме, а мать была членом многочисленных общественных комитетов. Их взаимоотношения со стороны казались вполне цивилизованными. Однако на самом деле в них не было ни тепла, ни любви, ни привязанности друг к Другу.

Когда Аманда была еще маленькой, она часто слышала разговоры родителей о необходимости развода.