Нельзя сказать, чтоб Костыль воспринимался Васей как друг-портянка, ибо с командой Калмыка его отношения были, как известно, далеки от идеальных, а за последние дни буквально балансировали на грани войны. Костыль был в прямом ответе за Седого и Гогу, не говоря уже о всяких там панкратах, пятаках, микитах и т. д. Однако жизнь штука сложная. Вася, чуя, что Калмыкова система после полета Жоры с моста явно дала трещину и заколебалась, решил, что большого худа в переговорах с Костылем не будет. В конце концов, сейчас как раз тот момент, когда Костя будет выбирать, стоит ли брать лидерство над конторой, в финансовом положении которой есть много непонятных нюансов, или, может быть, лучше передать это руководство сведущему человеку — Вася имел в виду себя, — а самому заняться тем, что ближе, то есть операциями типа «бей-беги».

В общем, Вася согласился принять Костыля в «Супермарине», оговорив, правда, чтоб тот не вез с собой много народу — угощать нечем.

Костыль прибыл примерно в половине третьего и практически один. Только шофера с собой взял. Рома, как положено, встретил его во дворе и сопроводил к Васе. Самолет велел кофейку сварганить, чтоб в сон не клонило. Само собой, не в маленьких чашечках, а в фарфоровых пивных кружках. Заварили так, что аж ложка стояла.

— Ну, так что за разговор? — спросил Вася после того, как Костыль отхлебнул первый глоток.

— Разговор сложный. Насчет Жоры ты, конечно, в курсе?

— Да, информировали. Говорят, в субботу хороните?

— Именно так. И народ просит, чтоб ты на эти похороны пришел.

— Народ — это, надо понимать, рабочий класс, колхозное крестьянство и трудовая интеллигенция? — произнес Самолет без улыбки.

— Народ — это я, Проня и основная масса конторы.

— Что-то странно это, корефан. Если вы меня там мочить собрались, то это не лучшее место, право слово. А ежели вам надо, чтоб я соболезнования выразил, то я их могу по факсу прислать, не разорюсь от этого. Наконец, ежели вам треба, чтоб я перед гробом покаялся: мол, Жорик, прости засранца, я тебя по глупости замочил! — это вообще не ко мне. Кто его мочил, если его вообще мочили, а не он сам по пьянке искупался, мне лично неизвестно. Улавливаешь?

— Вась, это не по теме базар. Никто тебя в этом деле не винит. Хотя поначалу именно так думали. Даже не только мы, а и Вова в том числе.

— Мне Вова нынче утром сам лично сказал, что по этой линии претензий не имеет. С другой стороны, он мне сообщил, что вы даже не знали, куда он в тот вечер ездил…

— Сказать по правде — знали. Но Вове, понимаешь ли, говорить не стали. Потому что дело весьма и весьма скользкое…

— Ты, Костя, конечно, человек по жизни простой, но у меня самого много скользкого под ногами. Может, не стоит вашу скользятину к моей добавлять?

— Не скажу, что ты не прав, Самолет, но есть случаи, в которых надо искать общие точки опоры. Чтоб не поскользнуться, естественно. Могу тебе сразу сказать, что такая точка опоры есть. Кейс с документами, которые собрал Крылов, царствие ему небесное.

— И ты, друг мой Костя, решил, будто я этот кейс по-черному заныкал? — На сей раз Самолет позволил себе укоризненную улыбочку. — А может, это «дядя Вова» предложил тебе почву позондировать?

Костыль, как это ни странно, только усмехнулся.

— Братан, самый смех, что Вова убежден, будто кейс у меня. Не знаю, когда ты с ним вчера утром общался, но боюсь, что незадолго до или после меня. И ручаюсь, что он насчет этого кейса давил на нас обоих. Но в том-то и дело, что кейса у меня нет. Боюсь, что и у тебя тоже.

— Спорить не буду.