|
И, гуляя, набрел на домик в густой кустарной растительности. Там сновали божьи старушки в самотканых одеждах; у старух были маленькие злые головки, повязанные скоромными платочками. Старушки работали — я не сразу понял, чем они занимаются. А промысел их заключался в том, что им приносили таз с огрызками свечей, который тут же ставился на самодельную печечку — воск, впитавший мольбы несчастных верующих, перетапливался и потом его, как тесто, раскатывали на новые свечечные колбаски.
Меня, как малолетнего богохульника и обалдуя, это не могло оставить равнодушным и, улучив момент, я, младое исчадие ада, помочился в таз с перетопленными, янтарными душами рабов Божьих… После мы возвращались из церкви по тихой, сморенной солнцем, пропахшей полынью и пылью дороги. Ветрово только-только отстраивалось и скорее походило на дачный поселок, чем на город. На бревнах тряпьем лежали куры, парили свежие коровьи суспензии и мир казался обновленным и прекрасным. Местный магазинчик был открыт и мама пропала в его прохладном коридорчике, я же остался на контуженном временем крыльце, ел черешню из кулька, прикупленную у церковной ограды, и без интереса смотрел на деморализованный от жары мир. Девочка появилась из ниоткуда, из летнего неустойчивого марева; появилась и потребовала: — Дай. — Чего? — удивился её наглости. — Черешню, — была в линялом, перешитом платье. — А что мне взамен будет? — возненавидел её за то, что тянула мытую озером, властную, насыщенную сверхмеры гемоглобином, руку. — Что хочешь? — Хочу… — задумался я. — Хочу… покажи письку… — На! — и равнодушно задрала платье. Была без трусов и я увидел припухшую, гладкокожую трещинку. Ее хотелось потрогать. — Ну? — с подозрением смотрела поверх края платья. — Хватит? — Потрогать можно? — За весь кулек, — согласилась. — Ладно, — и протянул руку, и почувствовал тугую, холодную от озера плоть, помял её и сказал. — Как черешня… — Все? — Все, — вздохнул я и отдал кулек. — Ничего… такого… — У тебя такого нет, — жадно давилась ягодой. — У меня другое… и лучше… — У меня лучше… лучше… — Нет у меня, — настаивал я. — Это почему же? — не понимала, продолжая жрать так легко заработанную черешню. Быть может, это меня больше всего и взбесило: её, девочки, не трудолюбие. И поэтому я заорал: — А вот… вот… когда вырасту… я тебе вставлю! — Ой-ой, — вредно заулыбалась. — Это мы ещё посмотрим. — Смотри, — сказал я с ненавистью глядя на девочку. — Я тебя убью. Я уже убил сестру и тебя тоже прикончу. И тут на крыльцо магазинчика вышла мама. Она прищурилась от солнечного долговечного дня, посмотрела на меня скользящим, напряженным взглядом, а потом с гримасой отвращения подняла руку и неловко, но больно хлестнула меня… Удар отбросил меня в пыль; задыхаясь от ярости и бессилия, я заорал нечто иступленное, страшное и кинулся бежать. И бежал долго, пока не опомнился на берегу озера. Там, в кустах, меня пронесло (то ли от страха, то ли от отвращения к самому себе, то ли от черешни?), и так, что на всю жизнь осталось впечатление: человек на девять десятых состоит из дерьма; впрочем, остальное тоже дерьмо. После этого случая мама самым беспощадным образом отсекла память об Ю как от себя, так и от меня. |
