Пришлось торопиться — госпожа удача грозила повернуться крутым бедром. Джип за ночь промерз, не машина — холодильная камеру. Плюхнувшись за руль, почувствовал себя пингвином на льдине.

Но, думаю, находился в более благоприятном состоянии, чем «вор в законе». Что произошло прошлой ночью в деревеньке? Узнаю ли? Зачем врать тому, кто готов предстать перед своим Создателем?

Мы выехали из дремавшей слободки на трассу. Утренний холодный диск солнца, мелькающий в черных деревьях, где ещё путалась ночь, напоминал колесико лимона, которое плавало в стакане чая, оставленного с вечера. Поля и небесная сфера сливались в единое целое, насыщенное свободным дыханием зимы.

Наша поездка была недолга, завернули на проселочную дорогу и пробились к новой деревеньке, тонущей корабликами домиков в снежных заносах.

Я полагался, что молва о бездыханности Шмарко преувеличена. И с этим мнением заступил в неказистый домик, скрипящий от дряхлости. Запах лекарств, крови и боли напомнил мне военный госпиталь в Ханкале.

На высокой койке со стальными набалдашниками лежал вор в законе, трудно узнаваемый из-за муки на лице. Дышал тяжело и порывисто. Сельский коновал наблюдал за пациентом. В углу сидела старушка в платочке и жевала пряник.

— Пять минут, — предупредил дедок-коновал, делая инъекцию умирающему. — Очень плох-с: почки, печень… И поморозился, бедолажный.

— Комара-то тридцать семь попов хоронили, три дня в колокола все звонили… — вдруг прошамкала старушка. — Отходит душа, так налейте нам вина…

Дедок в досаде отмахнулся на нее, а я увидел, как разлепились веки мертвеца, и плавающие во впадинах глазниц протухшие зрачки просветлели.

— Чеченец, — просипел, — ты ещё живой, братан?

— Живой.

— А я уже нет.

— Кто?

— Не знаю, — напряженно дышал. — Может… бобики… в масках были… Кто-то чужой… Как ниндьзя…

— Али-бек?

— Не… мы дружим… дружили…

— А Сурка сдали зачем?

— Джафара… замочили… Зачем?

— На войне как на войне, — ответил. — Как Али-бека найти?

— Он тебя сам… — попытался улыбнуться. — Ты, Чеченец, даже больше труп, чем я.

— Меня подставили с Лаптевым?

— Чуток, — на губах лопнул кровавый волдырь.

— Как это «чуток»? — не понял.

— Это к Хозяину, — сделал движение рукой к тумбочке. — От Шмарко, скажешь, от дубаря… Сдох, скажи, и ничего не нашел… Чужие, скажи, ходют…

Я увидел на тряпичной салфетке листок в клетку из школьной тетрадки, на ней — каракули цифр телефона.

— А кто Хозяин?

— Узнаешь, Чеченец, — на губах лопались кровавые пузыри. За спиной зашаркал дедок. — Может, он тебе и подарит жизнь… Еще раз, как Господь наш… — зрачки покрывались мутной пеленой. — Все, кажись, пиз… ц… — И вздернулся. — Ах, колесико… колесико…

— Мил человек, — услышал дедка. — Дай отойти ему, сердешному.

Взяв листок, поднялся с табурета. Я узнал многое и не узнал ничего. Хотя в руках находилась прочная, похоже, ниточка. У двери оглянулся — дедок тормошился у пациента, впрыскивая очередную инъекцию в надежде обмануть смерть, да её навязчивое присутствие чувствовалось. Показалось, что тень костлявой прочно заняла табурет, на котором только-только сидел я.