Да здравствует хрустальные деревья, похожие на веру, остатки которой мы ещё храним в наших кровоточащих душах.

Великое братство коммунальников продолжало существовать на полуразрушенной шхуне, угодившей во льды вечной мерзлоты. То есть в доме топили плохо и люди ходили по коридорам и лестницам в пальто и шапках. Из общих кухонь тащился зловонный смрад грошового харча, женского хая и детского рева. Я бы поселил сюда всю кремлевскую рать-блядь с их капризными домочадцами и посмотрел, что из этого бы вышло.

А вышел бы у вас, господа, горелый пирожок с говном, а не елейное житье, это можно к гадалке не ходить.

Я нашел нужную дверь и, постучав, тиснулся в комнатку. И показалось, что ошибся. Комнатенка была чистенькая и пригожая, без лишней мебели, лишь стеллажи со знакомыми мне книгами подтверждали, что путь мой верен.

За небольшим столиком сидела девочка и, болтая ногами в валенках, разрисовывала карандашами лист ватмана. Присмотревшись, узнал девчушку, хотя она и подросла. Это была дочь запивохи Жорки и его жены, пропитанной этиловым спиртом. Девочка была так увлечена творчеством, что не заметила меня. Чтобы её не испугать, отступил к двери и стукнул погромче.

— Кто там? — спросила смешным детским голоском, стараясь подражать взрослым.

— Это я Бурмурляляй, — наговорил тарабарщину, кроя уморительную рожицу.

У девочки были прекрасные, синие глазища, она их расширила от удивления и открыла рот.

— Привет, — сказал я. — Что рисуем?

— Кошку зимой.

— А где кошка? — взглянул на рисунок, где кособочился дом с трубой и пушилась елка с шарами и звездами.

— Она спряталась, — обстоятельно объяснила. — В печи. Ей холодно гулять по улице.

— Умница и кошка, и ты, — покачал головой. — А где дядя Коля и тетя Маша?

— Папа и мама?

— Папа и мама? — не понял.

Девочка прыгнула со стула и затопотала в валенка из комнаты. Я осмотрелся — что-то произошло здесь за долгое мое отсутствие? Судя по чистоте и уюту, женская рука окончательно утвердила свою власть. Что совсем, может, и неплохо.

— Алексей, — входил отец в свитере грубой вязке. — Ты? А я уж думал Юленька…

— Юленька? — переспросил я.

— О, брат, у нас тут такие перемены, — пожал мне руку. — Не приведи, Господи!

— А что такое?

— Погоди, сейчас чайку-с организуем, — крикнул в коридор. — Юленька, иди сюда, тут теплее… — И мне. — Маша в магазине, скоро будет. — Исчез за дверью. — Юленька, порисуй с Алешей…

Ничего не понимал — отец заметно изменился, будто внутренне собравшись; его движения были уверены и четки, от прошлой амебной интеллигентности не осталось и следа. Что же случилось?

В щель приоткрытых дверей, как из раковинки, выглядывала светловолосая девчушка.

— А ты не Бурмурляляй, — хихикнула. — Ты Алеша.

— Сдаюсь, — поднял руки. — Иди, обрисуем белого медведя. Он мороза не боится.

— Да? — несмело подходила.

— Никогда не видела белых мишек, Ю? — взял карандаш.