— Я знаю.

Помолчали — в мир возвращались блеклые краски нищего бытия: закопченный потолок кухоньки, все тот же битый орел в своем вечном фарфоровом полете, паутина веревок, на которых сушилось детское белье, старый кот, лежащий с обреченностью коврика, поеденного молью, табуретка о трех ножках, мусор, торопливо заметенный в уголок…

— Вот так живут дорогие россияне, — сказал я.

— А ты сам как, Алеша?

— По разному.

— Ответ не мальчика, но мужа, — затушила сигарету в блюдце. — А я постарела, да?

— Ты — это ты, Вирджиния, — солгал.

— Я — это не я, Алеша, — потемнела лицом. — Надо поговорить, друг мой, о делах.

— О каких делах?

— О наших.

— Говори, — не понимал я.

— Не здесь.

— А где?

— Можно в койке, — то ли шутила, то ли нет, поднимаясь из-за столика. — Надеюсь, я ещё тебе интересна, как баба?

— Вопрос интересный, — без энтузиазма улыбнулся я.

А что мог ответить? Всего несколько дней назад рядом со мной находилась другая женщина по имени Алиса; у нас были веселые и банальные отношения, которые нас ни к чему не обязывали. И казалось, так будет продолжаться прекрасную бесконечность, ан нет — пулевая червоточина на виске обратила живое и прекрасное создание природы в мертвую холодную куклу.

События уже давно вышли из-под моего контроля. Я тешу себя надеждами, что мир обращается вокруг меня; на самом деле сижу в глубокой понятно где, как рыболов на льдине, которого уносит в открытое и бурное море, а он, увлеченный ловлей карасей, этого не замечает.

Возмущенный выговор Антонио и вопли Ваньки отвлекают меня от самого себя, как рыбака треск спасательного вертолета. В чем дело? Оказывается, нас не хотят отпускать. Мы с Вирджинией отбиваемся от кремового гостеприимства из последних сил, обещая приходить каждый день на обеды. Ванька же тянется ко мне и орет благим матом:

— Папа-а-а!

По этому поводу начинаются шуточки. Я нахлобучиваю шапку и выпадаю из квартиры. От греха подальше. Смех, шутки и детский вопль выталкивают меня пинком на улицу.

Мороз и солнце, день чудесный, как сказал поэт, и был прав; все-таки этот мир не самый плохой из всех остальных, которые можно только представить. Вот только людишки загадили его порядком, а так жить можно. И даже счастливо. Кто-то заметил, что человек никогда не бывает так несчастен, как ему кажется, или так счастлив, как ему хочется. Все относительно на этой тленной земле.

Я сел в джип, повернул ключ в замке зажигания — он хрустнул, как лед под ногами. Даже не верится, что когда-то бродил по бурым от крови, мерзлым лужам погибающего Города и собирал стеклянные от мороза трупы своих погибших товарищей. Такое чувство, что все это происходило на какой-то другой планете, в иной жизни и не со мной. Ничего не остается, только память. И от неё никуда, как от тени.

Я смотрю на Чеченца, он отражается в зеркальце заднего обзора; вполне симпатичный малый с подвижной нервной системой, если можно так выразиться. С таким — или смело в разведку, или в койку?..

В овальном зеркальце отражается Вирджиния, сигающая через сугробы. Если не знать, что пришли другие времена и есть неисполнимые потери среди тех, кого знал, с кем дружил и любил…

— Уф! — прыгнула в машину. — Еле вырвалась… ох, Ванек!..

— Не блажил на тебя: мама? — пошутил, выруливая автомобиль в дорожное месиво.

— А я и не знала, что ты у нас папа, — рассмеялась.