— Это затишье перед бурей, — позволил себе пошутить, расставаясь с милой и рдеющей, как знамя революции, медсестричкой.

Уходил прочь из больничного гнойника, когда у двери меня настиг рев проклятой старухи, потрясающей своей клюкой:

— Молодой человек, не ищите легких путей!.. И не делайте вид, что не понимаете о чем речь!

Оглянулся — было такое впечатление, что источенная болезнью старуха на коляске сама отъезжает в темную и страшную глубину коридора, вперив на прощание вспухшие белки невидящих глаз.

Я хватил дверью приемного покоя с такой силой, что дежурный охранник из бывших метелок, проснувшись, потянулся к ручному пулемету Дегтярева, решив, что „братва“ штурмует больничный бастион в поисках аспирина УПСА (США).

Черт знает что! Не жизнь, а бесконечные удары судьбы ниже пояса. Издевается, сука. И о чем-то предупреждает. О чем? Не знаю. Не искать легких путей? У нас в априори (словцо-то какое смешное, похожее на пук) нет нетрудных путей, если и есть путь, то тернист и через пористую смердящую жопу повседневности.

— Что такое? — удивилась Вирджиния; что-что, а чувства свои так и не научился скрывать. — Видок такой, будто смерть свою увидал?

— Ха, — тут же успокоился. — Это она и была. Красавица!

— Кто? — не поняла.

— Костлявая, ты же сказала.

— Алешка, иди ты, — не выдержала всей этой галиматьи.

И я её прекрасно понимал: нужно быть материалистом и не верить во всю потустороннюю чертовщинку.

Основной принцип нашей жизни какой? Пришел-нагадил-ушел. А живые, чтобы ты не дай Бог, не вывалился из подземного царствия Харона, приваливают могилку твою бетонной плитой, мол, не рыпайся, дорогой друг, мы о тебе помним и продолжаем бессмертное дело, то есть делаем друг дружке всевозможные пакости и гадим в души, как можем. На том и стоим. В смысле, живем. Аминь!

… Мама крайне удивилась моему явлению, как очарованный народ Христу. Да быстро нашлась; тем более Вирджиния пришла в неописуемый восторг от её фруктово-овощной маске на лице. Они тут же принялись обсуждать рецепты, помогающие приостановить старение плоти и даже омолодить её до состояния младенческой попки.

В другой давней жизни мама и Варвара Павловна познакомились на одном из школьных вечеров и каким-то чудным образом поддерживали свои дамские отношения. Потому, что лопотали они необыкновенно активно, как две амазонские мартышки. (Уж пусть простят, дорогие, за столь фамильярное сравнение, это я любя.).

Право, я не понимал цели нашего приезда. Эту квартиру я знал, как свою. Трехкомнатная, стандартная, улучшенной планировки. Знаю, что маме от больницы выделяли однокомнатную, но тут в дело подступился Лаптев, дав кому-то на лапу, и мы получили царские, по тем-то временам, хоромы. Помню незнакомый запах комнат, готовых к трудовой жизни: они были пусты и гулки и было удобно бегать. Мама смеялась, пытаясь поймать меня. А я скользил по навощенным половицам, как солнечный зайчик, и поймать меня не было никакой возможности.

А потом мы с мамой услышали, как сопят и матерятся грузчики на лестнице; им было тяжело под новой мебелью из моренного дуба и они помогали себе, как могли. Откуда-то снизу доносился вопль отчима: осторожнее-осторожнее, мать вашу так растак!..

И как-то само собой наши с мамой „пятнашки“ закончились, и я пошел смотреть, как грузчики будут втаскивать мебельных мастодонтов в стандартную дверь. Втащили — и комнаты потеряли свободу, как и люди в них проживающие.

Теперь-то понимаю: мы обречены терять свободу, как только рождаемся, а точнее, когда осознаем, что нас, как новую мебель, внесли в четыре стены мироздания. Из них никуда, пока тебя, как продавленный стул, не выкинут на свалку вечности.

Я проник в кабинет Лаптева.