Деревья подумали, подумали и решили, что он прав — ни к чему им выбирать царя. У зверей есть царь, у людей — царек, а у деревьев его нет. И поэтому они не преследуют друг друга, не уничтожают, а мирно живут. И главное, умирают стоя.»

И почему я не родился в стране деревьев? Интересно, кем был бы?.. Дубком? Тополем? Аль ясенем?..

На этом мое одиночество было нарушено появлением Арсения и двух костоломов. В сравнении с ними упокоенные Кеша и Рома вспомнились мне древнегреческими философами на берегу Эдегейского моря. Я насторожился кажется, предстоит тяжелый разговор?

— Ну? — осклабился Арсений. — Как с памятью, дорогой товарищ?

— Не жалуюсь, — признался я.

— Тогда где дискетка?

— Меня уже спрашивали? Или я ошибаюсь?

— Не груби старшим… по званию, Чеченец, — пошутил. — Я к тебе всей доброй душой…

— И эти тоже… с доброй душой?

— Вот за них не отвечаю, — с сожалением цыкнул языком. — Живут своей содержательной жизнью. — На квадратных физиономиях костоломов отобразилось что-то на подобие улыбки. — Любители, кстати, антрекотов и анекдотов. Могу рассказать для затравки?

Я пожимаю плечами и слушаю анекдот про зайца, который зашел в вагон электрички и кричит, мол, кто хочет получить в морду?! Звери молчат. Еще раз спрашиваю, кто хочет в морду?! Опять молчание. Заяц в третий раз: Так кто хочет в морду, мать вашу так?! Волк: Ну я? Заяц: Иди в тамбур, там дают. Я уже получил.

Смешной анекдот. Он подействовал на меня самым странным образом — в отличии от зайчика, я почувствовал угрозу своей безопасности и решил нанести упреждающий удар тем, кто находился со мной в одном «тамбуре».

Убить меня не убьют, молниеносно решил я, а выступать в качестве обреченного антрекота?.. И успеваю нанести спецназовский удар армейской бутсой в пах «нового особиста»…

Последнее, что хорошо помню: его заячий взвизг, доставивший мне полное душевное удовольствие…

Дальнейшее уже не имело для Чеченца существенного значения. Тем более тень не может чувствовать боли. Как не может чувствовать боль тот, кто пришел дать людям свободу.

и поднимается из руин мечта о городе который здесь был о городе который здесь будет которого нет.

Сквозь полуденное жаркое марево я увидел пыльный восточный город. Он плыл в синеве теплого моря и вечности вместе со своими нищими глинобитными улочками, богатыми кварталами с плоскими крышами, выложенными цветной мозаикой, горлопанистыми базарами, остроконечными минаретами, золотыми куполами церквей…

Потом я увидел молодого человека. Он был покоен лицом и светел: на его плечах лежали легкие белые хламиды. И только тяжелые запыленные армейские бутсы с металлическими заклепками и рантом выдавали залетевшего на час небожителя из другого времени.

ХРАНИ, ГОСПОДИ, НАШИ ДУШИ

Мои отцы-командиры учили никогда не терять присутствие духа. Тело предаст — дух никогда. И они были правы. Это я понял, когда после прогулки по Святой земле, обнаружил свое тело, подвешенным на дыбе.

Нельзя сказать, что испытывал удовольствие от полета в клетке: ломило вывернутые руки, швы на брюхе расходились, а тяжелые армейские бутсы пудовыми гирями…

А вот душа была спокойна и легкомысленна.