– Да, да, – вставил Гурджи. – Лягушечка! Скакушка– квакушка!
– Быть этого не может! – воскликнул бард. – Мы не встретили ни болот, ни ручейков, ни луж. Да вообще не было никакой воды!
Гордо мурлыкая, Ллиан уронила свою добычу к ногам Ффлевдцура. Это и в самом деле была лягушка. Да такая большая, каких Тарен и не видывал. Бард, хлопнув Ллиан по загривку и нежно почесав ее за ухом, опустился на колени и осторожно поднял двумя пальцами безжизненное тельце лягушки.
– Спасибо, я очень рад, старушка, – сказал он, держа лягушку на вытянутой руке между большим и указательным пальцами. – Она прехорошенькая. Не знаю, как и благодарить тебя. Ллиан часто это делает, пояснил он Тарену, – Чаще, правда, бывают мышки. Маленькие подарки время от времени. Она воображает, что мне они нравятся. Знак любви. Я всегда шумно благодарю ее. Это уже нравится ей.
Тарен с любопытством взял лягушку из руки барда. Он увидел, что Ллиан несла зверюшку осторожно и совсем не повредила ее. Нет, лягушка пострадала от нехватки воды. Ее кожа, покрытая желтыми и зелеными пятнами, ужасно пересохла. Лапы беспомощно повисли. Перепончатые пальцы уже стали искривляться и ссыхаться, как черенки мертвых листочков. Большие выпуклые глаза были плотно затянуты тонкими сухими веками. Тарен уже готов был с сожалением кинуть дохлую лягушку в кусты, когда ладонь его почувствовала слабое биение крохотного сердечка.
– Ффлевддур, бедняжка жива, – сказал Тарен. – Может быть, еще не поздно спасти её.
– Не уверен. Она очень истощена. Жаль, потому что она чем-то мне симпатична.
– Дайте бедной прыгушке попить, – предложил Гурджи. – Дайте несчастной прыгульке бульки-бульки.
Лягушка в руке Тарена зашевелилась, дернулась, будто в последнем мучительном усилии. Один глаз открылся, широкий рот растянулся, в горле мелко забился пульс, словно она пыталась судорожно глотнуть.
– Пог-га! – прохрипела лягушка.
– Как-то не по-лягушачьи квакает, – изумился Ффлевддур. – Никогда не слышал, чтобы лягушки издавали подобные звуки. Совсем, должно быть, она плоха.
– Иг-ги! – снова прохрипела лягушка. – Ит-те!
Она напрягалась, пытаясь произнести что-то еще, но голос ее угас, и уже ничего, кроме хрипа и тихого поскрипывания, из лягушачьего горла не вырывалось. Но вот лягушка снова широко растянула рот и просипела:
– Агит-те! Игит-те!
– Какая странная лягушка, – продолжал удивляться Ффлевддур.
Тарен тем временем поднес ее к самому уху. Зверюшка уже открыла оба глаза и смотрела на Тарена с невыразимой тоской и страстной мольбой.
– Я знаю, что лягушки говорят «ква-ква», – продолжал рассуждать Ффлевддур. –Иногда слышал от них «куор-рр-куор-рр». Но эта… Если лягушки могут говорить, клянусь, что она пыталась сказать… пога… иги… агите… игите… Помогите! Вот что она силится крикнуть нам!
Тарен жестом попросил барда помолчать. Из глубины лягушачьего горла вылетел ещё один звук, не более чем шелест, шорох, шепот, но такой отчётливый и ясный, что спутать его уже ни с чем было невозможно. Глаза его расширились от изумления. Он повернулся к Ффлевддуру. Едва способный выговорить хоть слово, он держал лягушку на вытянутой руке. Наконец, он выдохнул:
– Это Доли!
– Доли! – эхом откликнулся изумленный бард, отшатнувшись. Глаза его выпучились, как у той лягушки. – Этого быть не может! – вскричал он. – Только не Доли из Красивого Народа! Не добрый старый Доли!
Гурджи подбежал с кожаной фляжкой и, услышав слова Ффлевддура, завопил как резаный. |