Мне нужно было ехать туда. Чтобы знать мое прошлое. Узнать, жива ли Нэнни Бил, узнать всю правду о моей матери.

Я сразу нашел виллу «Мимоза», руководствуясь тем чутьем, что приводит кошку к родному дому за сотни миль. Я ехал на велосипеде по песчаной дорожке, ведущей на вершину холма. Мое сердце билось, как у гонщика Тур-де-Франс, когда я прислонил велосипед к ограде и позвонил в колокольчик, прикрепленный на железных воротах.

Садовник, крестьянский парень в голубой рабочей одежде, вышел на мой звонок и сказал, что дома никого нет.

— Я знал тех, кто раньше жил здесь, — сказал я ему, надеясь что-нибудь узнать. — Семью Леконте.

Его лицо просияло, я понял, что он рад услышать это имя.

— Но они давно не живут здесь, месье, — сказал он. — Мадам умерла, а ее муж, иностранец, и сын живут теперь где-то далеко, на тропическом острове. Я слышал, что они возвращались после войны, чтобы заявить права на наследство мальчика, но на виллу даже не приезжали. Это родной дом мальчика. Он здесь родился. Это разбило бы сердце Мадам Леконте, если бы она узнала, что сын пренебрег домом, который она так любила.

Я понял, что Малуйя была права. Было какое-то наследство, и Кейны наложили на него лапы. Я понял, что Джек изображал меня, притворившись, что он — Жан Леконте, и потребовал себе мое наследство. Я вздрогнул. Меня нисколько не заботили деньги. Я был жив, свободен и счастлив своим, особенным счастьем. Мне больше ничего не было нужно.

Садовник заметил мой интерес и предложил показать дом. Когда мы шли по гравию подъездной аллеи и нежно-розовая красавица-вилла предстала нашему взору, я мгновенно вспомнил тот день, когда отец приехал за мной. Я вспомнил себя маленьким мальчиком, сидящим на мраморных ступеньках, с голыми ногами, замерзшими от ранних утренников. Восходящее солнце греет мое лицо, и я прижимаю к груди любимого пса Фидо. И вновь я почувствовал ужас, как тогда, когда отец взглянул на меня без выражения и сказал:

— Соберите его. Он поедет со мной.

Я знал виллу. Помнил каждую деталь: мраморные полы, огромную витую лестницу с деревянными перилами. Арчер сделал ее для моей матери, когда они поженились. Я остановился перед дверью в мою детскую, глядя в пустую комнату рядом, которая была собственностью Нэнни.

Старый камин по-прежнему был загорожен решеткой, рядом стоял диван из мягкой кожи. Но ее кресло-качалка с высокой спинкой пропало, и буфет тоже был пуст. Я открыл дверь в свою спальню и увидел маленькую кроватку вишневого дерева с моими инициалами «Ж. Л.», которые я вырезал булавкой. Я пробежал по ним пальцами, вспомнив, как гневалась Нэнни, увидев это.

Я медленно прошел по пустующим комнатам моей матери, представляя, как она смотрела на луга и фонтан, сверкающий на солнце, на море, видное сквозь кипарисы. Я представил, как она просыпалась под чириканье веселых канареек и других певчих птичек в серебряном птичнике, который был давно уничтожен штормом, как сказал мне садовник.

Я стоял у окна и думал, как бы мне хотелось знать ее, а еще то, что вилла «Мимоза» действительно принадлежит мне по праву. Я мог потребовать свое наследство, мог жить в этом чудесном доме, рисовать в свое удовольствие, зная, что мне больше не придется летом работать официантом. Но я знал, что никогда не сделаю этого.

Я поблагодарил садовника за его любезность и, поколебавшись, спросил про Нэнни Бил. Я ожидал самого страшного, помня, что она была немолода. Может быть, садовник скажет, что ничего не знает о ней или что она уехала в Англию умирать. Но он вдруг ответил мне, что она живет в маленьком коттедже у подножия холма.