Би ждала его на ступеньках, когда он приехал через полчаса.

Они сели рядом, рука об руку, на мраморных ступенях.

— Совсем как Джонни любил сидеть, — сказала она, печально улыбаясь. — Конечно же, это он рассказал мне эту историю, я очень хорошо вспомнила. Не понимаю, как я могла забыть. Он был очень живым рассказчиком и описал все в точности так, как рассказывал мне. Теперь я все вспомнила и могу рассказать дальше.

Джонни сказал, что в 1954 году арендовал маленький каменный домик в Сент-Пол-де-Венс, крошечной деревушке на холме за побережьем. Это было поселение художников, писателей, музыкантов — несерьезных людей, которые собирались по вечерам в кафе, чтобы поесть, выпить вина или сыграть в «петанк». Деревушка нисколько не изменилась за века своего существования. Там жили те же семьи, и уклад жизни был тем же. Он сказал, что они словно жили в прошлом, в эре невинности.

Джонни нарисовал сотню портретов Нэнни Бил, на которых она подрезала розы в саду, наливала чай в старинную коричневую чашку, сидела на своей тенистой террасе. Я помню, как он показывал их мне и объяснял, что это не были портреты в прямом смысле, он никогда не добивался фотографического сходства. Они, как однажды определила Малуйя, запечатлевали человека таким, каким он был в глубине души.

Джонни показывал мне рисунки деревенских женщин: морщинистые, обветренные на солнце и ветру лица, зоркие глаза щурятся против света, черные шарфы на волосах и белые фартуки поверх черных же платьев, большие крестьянские ноги в грубых башмаках. Каким-то образом он открывал взгляду их детскую невинность, как и у мужчин, проработавших на полях полвека. Он рисовал владельца кафе, его тучное тело над оцинкованной стойкой, его острый взгляд, проверяющий, на месте ли солонки и соусницы. Он писал священника, сидящего на старом деревянном стуле у ворот маленькой церкви. Руки его сложены на внушительном животе, ноги вытянуты, шляпа надвинута на глаза, а черная сутана колеблется на ветру.

Он рисовал десятки портретов Малуйи. Палитра его менялась: чистые краски Ривьеры становились более туманными, более экзотическими; силуэты приглушены вуалью цвета. Малуйя, расчесывающая свои черные волосы, которые закрывают ее лицо черным блестящим экраном; венок из цветов вокруг ее шеи, цветы ниспадали на грудь, едва намеченную кистью. Он рисовал ее худенькой обнаженной девочкой, плывущей в кристальной воде океана, словно в своей стихии, окруженной коралловыми рыбками.

Би взглянула на Ника, и он кивнул. Он знал эти рисунки: их знали все. Они висели в знаменитых музеях и картинных галереях мира.

— Он вложил свре сердце в эти рисунки Малуйи, — мечтательно сказала Би, — и говорил, что никогда не забудет ее. Он сказал, что ее любовь делала сносной его жизнь на Калани, и он не знает, любил ли кого-нибудь так же.

А потом в один прекрасный день он встретил Северин Жадо. Она приехала из Парижа, где жила со своей матерью. Она наблюдала за игрой деревенских мужчин в «петанк» и останавливалась рядом с ним посмотреть, как он работает. Она была высокой, с него ростом, и обладала гривой роскошных рыжих волос и утонченным личиком с мелкими веснушками и выразительными глазами. Он привел ее в кафе, и они разговорились.

Би улыбнулась, подумав об их первой встрече, представляя, какими они были молодыми и страстными.

— Они полюбили друг друга, — сказала она Нику. — И вместо того чтобы поехать в Париж, Северин переехала к нему. Он был без ума от нее и, конечно же, сразу повез к Нэнни Бил.

Пожилая леди выразила свои эмоции весьма сдержанно, потому что, на ее взгляд, ни одна женщина не была достаточно хороша для ее Джонни. Она угостила их чаем и имбирным пирогом и исподтишка наблюдала за Северин, оценивая ее манеры. Но Северин была образцом французской воспитанности, «хорошего тона».