Они жили так, сколько он помнил себя, и ребенок был счастлив и доволен жизнью, ибо ничего другого не знал. Он был — центром своей крошечной вселенной.

Он сидел на мраморных ступеньках, чувствуя их холод сквозь тонкие шелковые шорты, и, счастливый, осматривал свои владения. В его сердечке жила надежда, чистая, как утренний воздух, что этот день будет не таким, как предыдущий. В его мирке дни ничем не отличались друг от друга. Он смотрел на лужайки и сквозь гигантские кедры на лазурное море внизу. Он слышал скрипучие крики павлинов рядом с розарием и чувствовал запахи цветов, различать которые научил его садовник. Его любимым цветком была мимоза, давшая имя вилле, но ее сладким запахом можно было наслаждаться лишь весной.

Щебет желтых и голубых канареек и веселые крики попугаев доносились из серебряного птичника. Нэнни рассказывала, что давным-давно дедушка построил этот птичник в подарок маме ко дню рождения. Вода приятно журчала в красивом фонтане во дворе, звенел ручеек в маленьком гроте на холме.

Это был его мир, его королевство.

Тут раздался новый звук — звон бронзового колокольчика у ворот. Мальчик, заинтересовавшись, поднял голову, заслонив глаза от солнца.

Гравий заскрипел под чьими-то ногами. К мальчику шел человек. Высокий, красивый мужчина. Солнце золотило его светлые волосы. Мужчина остановился у нижней ступеньки и посмотрел на мальчика. Тот слышал, как бежит по холлу Нэнни Бил. «Вот странно, — подумал он, улыбнувшись чужаку, — Нэнни никогда не бегает, она считает, что это несолидно».

Его учили никогда не разговаривать с посторонними, но он, доверчиво улыбнувшись, сказал: «Я — Джонни Леконте. А кто вы, месье?» Мужчина холодно смотрел на него, отмечая бледное личико ребенка, его хрупкость и шелковые одежды. Наконец он совершенно равнодушно произнес: «Я — твой отец», — и продолжил, обращаясь к Нэнни Бил: «Соберите его. Я заберу его с собой», словно это был не ребенок, а какой-то пакет с вещами.

Нэнни в ужасе вскрикнула. Мальчик обернулся:

«Куда мы поедем, Нэнни? Куда?»

Он с тревогой вглядывался в ее испуганные глаза. «В страну язычников, — простонала она. — На край света».

Ужас, которому нет названия, охватил мальчика словно черное облако опустилось над ним, отсекая это чудесное утро, пение птиц, ласковый воздух и солнечный свет. Отсекая мальчика от его мира.

«Я любила этого ребенка, — писала Нэнни, — у намеревалась сдержать слово, данное мадам, так же как и она выполнила данное мне обещание. Мое сердце ныло при одной мысли об этом путешествии, но я не могла допустить ни за что на свете, чтобы мой маленький мальчик остался наедине с этим злым человеком. Долг есть долг. К тому же меня интересовало, зачем по прошествии стольких лет ему понадобился сын.

Так началось самое ужасное путешествие в моей жизни. На итальянском лайнере, который вышел из Марселя и отправился в Америку, мы с Джонни жили в крошечной каютке третьего класса. Отец же путешествовал в первом классе, словно лорд, не обращая на ребенка никакого внимания. Когда посреди Атлантического океана лайнер попал в шторм, я не могла даже встать с койки, и бедняжка Джонни оказался предоставлен самому себе. Затем — Нью-Йорк и бесконечное — путешествие на поезде через эту ужасную, огромную Америку. Нам с мальчиком приходилось спать сидя, но я уверена, что отец наслаждался в отдельном купе.

Мы прибыли в Сан-Франциско и направились в роскошный отель. Месье Леконте быстро вылез из машины, но когда я собиралась последовать за ним, грубо захлопнул дверь и сказал, что мы должны на следующем же корабле отправиться в Гонолулу.