Поднявшись на ноги, выскакиваю из убежища на яркий свет. Враги окружили Мартина, как стая волков. Охранник бункера не сводит с драки глаз, а потому не видит меня.

Половина расстояния.

От изнеможения тесно в груди, и ноги горят.

— Давай, Карл, — шепчет кто-то из павших товарищей, когда я пробегаю мимо. — У тебя получится.

Мартин еще отмахивается, но силы его на исходе, и круг потихоньку сжимается.

— Только победа, Карл, только победа, — подбадривает другой паренек, когда я подбегаю к цели.

Метров за десять до бункера тот из охранников, что сидит внутри, замечает меня. Бледное лицо мелькает в окне, наши взгляды встречаются, но он никак не реагирует. Я уже рядом, а ему будто все равно.

Тот, что стоит у входа, замечает меня слишком поздно, всего в паре шагов. Ничего он не успевает.

Взмахиваю кулаком словно молотом, и удар обрушивается на его щеку. Громкий шлепок, враг беззвучно падает на траву, а я срываю с него жизнь. Остается лишь одолеть последнего соперника, который выходит ко мне из темного провала двери.

Тем временем на поляне враги, окружив и повалив Мартина, забирают его жизнь, но по-прежнему не видят меня.

Стиснув зубы, делаю шаг навстречу тому, кто стоит между мной и победой.

У того поникшие плечи и красные, будто воспаленные глаза. Он словно не видит меня. Тяну к нему руки, но он стоит без движения.

Он вздрагивает, но даже не пытается защищаться. Срываю с него жизнь и сбиваю с ног, а после разворачиваюсь к флагштоку, и наш флаг ползет вверх.

На фоне ясного синего неба развевается алый прямоугольник, цвета крови, которую мы проливали. В центре — круг, сияющий белизной, а в нем — жирная черная свастика.

По ушам бьет гудок сирены, знаменующий окончание игры, и воздух наполняется радостными криками.

— Хайль Гитлер! — доносится сзади.

Обернувшись, вижу, что ко мне идет гебитсфюрер. В сопровождении двух шарфюреров он следил за игрой с выгодной позиции на дальнем краю поляны. Вот он уже нависает надо мной, заткнув большие пальцы за ремень, высокий, сильный, с квадратным подбородком. Отутюженная форма смотрится идеально, фуражка сидит строго по центру. Блеклые глаза сурово смотрят на меня.

— Молодец, — говорит он. — Станешь настоящим солдатом. Быстрым, как тигр, крепким, как сапог, и надежным, как крупповская сталь. Как завещал великий фюрер.

— Хайль Гитлер! — вскидываю руку, щелкнув каблуками.

По всему полю мертвые ребята встают на ноги. Проигравшие горестно стенают, наши, радуясь победе, скачут и обнимаются. Погибшие в лесу бегут узнать, кто выиграл, и среди них завязываются потасовки.

Парень, лежащий у моих ног, садится и смотрит на меня, закусив губу, будто изо всех сил удерживает слезы. Его зовут Йохан Вебер, мы учимся в одном классе. Не то чтобы мы дружим, я его толком не знаю, но сегодня он сам на себя не похож. Толковый и резкий, он не раз укладывал на ринг ребят постарше. Переводя взгляд с красной ленты моей жизни на его синюю ленту у меня в кулаке, размышляю, почему он так легко сдался.

— Едва успел, — сообщает гебитсфюрер, глядя на часы. — Еще несколько минут, и вы бы проиграли.

— Так точно.

— Скольких ты одолел? — указывает он на синюю ленту у меня в руке.

Достаю из кармана отнятые жизни и пересчитываю.

— Семерых.

— Семь жизней? У тебя даже кровь на лице.

— Это не моя, герр гебитсфюрер.

— Хорошо. — На суровом лице мелькает тень улыбки. Он кивает. — Молодец, такие немцы и нужны нам в армии. Герр Гитлер гордится тобой. Тебе сколько лет?

— Одиннадцать.