— Спокойно, Томми, — тихо сказал Майк.

— Я все-таки не возьму в толк, зачем ты нанял его.

— Мне не слишком понравилась эта идея. Но Джон настоял.

Наши взгляды встретились. Выражение его глаз было хмурым и обеспокоенным.

— Не бойся его, — сказал он.

— Все нормально. Он вызывает у меня такое же чувство, как змея у некоторых людей. А насчет... того, я ведь могу ошибаться.

Хассан взбирался к нам на склон, его молодое тело было гибким, как у кошки. Я начала уже подумывать, что ошиблась. Его приветливая улыбка совсем не означала, что он невинный агнец, такому двуличному паршивцу, как он, ничего не стоит изобразить из себя само очарование, но в данный момент он смотрел не на меня. Он остановился перед Ди и щедро одарил ее откровенно восхищенным взглядом. Она уставилась на него, и, мне показалось, я услышала звук электрического разряда.

— В чем дело, Хассан? — недовольно спросил Майк.

Парень с театральной торжественностью начал:

— Возникла проблема, господин управляющий. — Он говорил с акцентом, певуче растягивая английские слова. — Вы бы пришли... Однако если вы сейчас отдыхаете от своего тяжкого труда...

Сарказм — оружие, которым эти люди хорошо владеют. Чтобы не уронить своего достоинства, начальник вынужден не замечать оскорбления в лживых восхвалениях его достоинств. Майк был достаточно молодым начальником, и лицо его стало пунцовым от ярости даже под слоем загара, но он ничего не сказал и, расцепив сложенные ноги, встал. Хассан не торопился уходить.

— Если благородные госпожи окажут честь бедному рабочему... На солнце жарко и так пыльно...

Зная Хассана, я могла предположить, что он по большей части стоял, опираясь на лопату, но вид у него был такой, что смягчилось бы самое черствое сердце. Переполненная состраданием Ди чуть не выронила костыли, протягивая ему стакан воды. Он намеренно сделал так, чтобы его пальцы коснулись ее руки, беря и возвращая стакан, и, когда двое мужчин спускались вниз по склону, глаза Ди следили уже не за тем, кто был выше ростом. Я вздохнула. Предчувствие неминуемой беды охватило меня с такой силой, что впору было сделать официальное заявление, по всей форме скрепленное подписью нотариуса.

Однако мое предчувствие не спешило реализовываться. За целую неделю не произошло ничего стоящего внимания, не считая все усиливавшейся жары. Я сидела в тени то одной, то другой скалы, череда которых казалась нескончаемой, однако это не спасло меня от того, что я стала коричневой, как свежевспаханное поле. Я кляла Джона и солнце, Майка и скалы и мечтала снова очутиться в своей милой, тихой комнатке в институте. Когда я заикнулась об этом Джону, он, даже не соизволив возразить, молча вручил мне мою широкополую шляпу.

Ни одна душа больше не вспоминала о письме Абделала, вероятно сочтя его бесполезной бумажкой. И ни одна моя неоднократная попытка вспомнить забытый эпизод из детства не увенчалась успехом.

Однажды утром поднялась суматоха, когда поисковая группа обнаружила вход в гробницу, не нанесенную ни на одну карту. Это оказалась гробница мелкого вельможи, которая была разграблена еще в древние времена, а после этого ее использовали для захоронений несколько поколений более бедного семейства. Поскольку гробница до сих пор не была обнаружена, в ней сохранилась дюжина саркофагов и коллекция дешевой похоронной утвари, что должно было представлять определенный интерес для сотрудников института. Чтобы не вызывать подозрений у поисковой группы рабочих, они чертыхались и закатывали глаза, когда Джон приказал закрыть ее снова, сделал пометку на своей карте и двинулся дальше.