— Нет, — сказал он слишком поспешно. — Эти следы на запястьях Джона... Ты ведь не считаешь...

— Ты сам себе противоречишь. Если Джон — твой кумир, тебе ничего подобного не должно приходить в голову.

— Да, только... Ведь ты его не подозреваешь... что прошлой ночью вором был он?

— Нет, — ответила я и, размышляя вслух, продолжала: — И не потому, что он не стал бы воровать, если бы счел это необходимым, а потому, что красться и таиться — это не его стиль. Начнем с того, что он непременно разбудил бы меня, топая ножищами и на все натыкаясь в темноте. А разбудив, не стал бы отвлекаться на такие пустяки, как мои женские прелести. И наконец, если бы они его действительно интересовали...

Майк выдавил из себя улыбку:

— Ты не отделалась бы сувенирами в виде нескольких синяков. Я согласен со всеми твоими выводами. Тогда почему же ты не...

— Доверяю Джону? Разрази меня гром, если я знаю. Но что-то есть... просто в том, как он на меня смотрит иногда... Тебе я тоже не доверяю, — добавила я, — если тебя это хоть в малой степени утешает.

— Я не виню тебя, — сказал он мрачно. — Я хочу, чтобы ты знала одно, Томми, я восхищаюсь Джоном, он, наверное, самый лучший археолог из ныне живущих и вообще один из самых лучших археологов всех времен и народов. Но если окажется, что он ввязался в какое-то грязное дело, я первый отвернусь от него, особенно если эта затея будет представлять угрозу для тебя.

— Премного благодарна.

— Ты мне не веришь?

— Я хотела бы...

— Ты вся дрожишь, — сказал он и сделал шаг ко мне.

— А кто бы на моем месте не дрожал, — сказала я и отступила к ограде, — притом, что ты наговорил тут столько разных ужасов.

Он сделал еще один шаг, но мне больше некуда было отступать. Спина моя оказалась вплотную прижата к стене. Ветки жасмина кололи плечи через тонкую блузку, а от запаха чертовых цветов кружилась голова, — он был такой же дурманящий, как резкий запах клея для авиамоделей. Майк положил руки мне на плечи и привлек к себе.

Меня целовали не впервые, но этот поцелуй был нечто особенное — не простое умение, а тонкое искусство. Майк безошибочно знал, что делать: легкие движения его губ виртуозно совпадали с движениями гибких пальцев, осторожно изучавших какое-то весьма чувствительное место у меня между лопаток, о существовании которого я и не подозревала. Когда он поднял голову, я бы рухнула к его ногам, как вареная макаронина, если бы он отпустил меня.

— Где скамейка? — задыхаясь, прошептала я.

— Стыдись!

— Я просто хочу сесть.

Он дотащил меня до ближайшей скамейки, которая, к счастью, оказалась в самом темном уголке сада.

— А теперь, — сказал он, касаясь губами моих волос, — я начну исподволь задавать тебе хитрые наводящие вопросы.

— Вроде того навязшего в зубах: «Что было в письме?»

— Верно.

— Ты чересчур опытен, Майк, — сказала я, пытаясь скрыть, что все еще не могу отдышаться. — Я думала, археологи — сухие педанты, увлеченные только костями мертвецов.

Его рука так неожиданно сдавила мои ребра, что у меня перехватило дыхание.

— Теперь я понимаю, почему Джон время от времени хочет тебя придушить.

— Почему бы не захотеть и тебе, когда так многим этого хочется?

— Признаюсь, почему у меня нет такого желания. Потому, что ты ужасно трогательно беззащитна. Ну уж нет, ты останешься на этой скамейке, где я могу не отпускать тебя.