Теперь я, кажется, понимаю, почему он никогда не сосредоточивал всех своих устремлений на женщинах. Его помыслы были целиком отданы его истинной любви — профессии и еще этой странной стране контрастов, где рядом уживались пустыня и город, невероятная нищета и сказочные богатства, голые скалы и плодородные пашни и где он провел большую часть жизни. Стоя рядом с ним, почти касаясь рукой его руки, я физически ощущала лихорадочный жар его души и думала, до чего он дойдет в своем фанатичном служении этой необыкновенной могучей страсти.

Я попыталась почитать, попробовала заснуть, но не преуспела ни в том, ни в другом. Под вечер я начала бесцельно слоняться, безуспешно ища, чем бы заняться. Все те, кто не корпел над записями о произведенных утром работах, спали. Я заглянула в кабинет Майка и обнаружила, что он пуст. Постучалась в дверь к Ди, но не получила ответа. Дело кончилось тем, что я спустилась в садик, где было жарко, несмотря на тень, и бессмысленно уставилась на большие решетчатые ворота.

У меня был соблазн отправиться на прогулку. Я с удовольствием совершила бы пеший поход к Деир эль-Бахри или храму Мединет Абу, где работали археологи из Института Востока. Я знала некоторых из них еще в былые времена, и они мне нравились. Но рассудила, что благоразумнее сейчас с ними не встречаться. Между нашим институтом и отделением Чикагского университета на противоположной стороне реки всегда существовало что-то вроде дружеского соревнования, и, как все в Луксоре, они стали бы любопытствовать насчет недавней странной истории, а я могла ляпнуть что-то не то.

Кроме того, я была не слишком склонна покидать место, находившееся под защитой толстых глинобитных стен и железных ворот. Правда, в последнее время никто не покушался на мою жизнь, но множество людей со всей искренностью уверяли меня, что я рискую быть убитой, а то и хуже, чем убитой, а когда тебе твердят со всех сторон одно и то же, это западает в душу. Казалось, никто не верил моим торжественным заверениям в абсолютном неведении. Самое обидное было в том, что я с радостью поделилась бы своими воспоминаниями, если бы мне удалось восстановить их в памяти. Джон подозревал меня в умалчивании информации ему назло. Я не считала бы свою юную жизнь навсегда загубленной, если бы он так и не нашел гробницу, но вовсе не хотела, чтобы кто-нибудь пострадал от моего молчания. Мне нравился Ахмед. Я не хотела, чтобы убили его, или Майка, или даже Джона. Или — в особенности — меня саму.

Я сидела в знойном мареве садика, где тишину нарушало лишь жужжание насекомых, и, стиснув ладони коленями и опустив голову, напряженно пыталась в который уже раз поймать мучительно ускользающий намек Абделала. Все было без толку, случайно оброненные слова так просто не вспомнишь. Если они и всплывут в памяти, то сами собой и при совершенно неожиданных обстоятельствах.

Мои грезы были прерваны звуком шагов. Вздрогнув, я подняла голову. Эти шаги — стук, через какое-то время шарканье — могли принадлежать только Ди, но именно ее я меньше всего ожидала увидеть прогуливающейся в жаркое время дня.

Встреча со мной была, по-видимому, неожиданностью и для нее, но, помешкав лишь мгновение, она подошла, достаточно ловко орудуя костылями. Я освободила ей местечко на скамейке и лениво спросила, где она была.

— Просто немного тренируюсь. В этой дыре, того гляди, чокнешься.

— По-моему, напротив, пребывание здесь идет тебе на пользу, — сказала я при виде ее пылающих щек и сверкающих глаз. — Ой, посмотри, что ты сделала со своим прелестным платьем!

Ди, приостановив сложную процедуру усаживания на скамейку, отклячила зад и попыталась посмотреть через плечо.

— В чем дело?

— Подол весь в пятнах и порвался. — Я осторожно подцепила ногтем розовые кружева, зазелененные травой.