— Нет никого, кто мог бы спрятать его?

Блоч посмотрел на меня:

— Вы что-то знаете, Томми?

— Если бы знала, то сказала бы. Вы были так добры ко мне.

— Спасибо, милое дитя. — Он погладил меня по плечу.

Мне отчаянно захотелось сделать что-то такое, чтобы выражение безнадежной усталости на его лице исчезло.

— Знаете, — сказала я, — Ди говорила со мной за день до того, как убежала. Возможно, это так, пустяки, но я никому не рассказывала...

— И что это было? — жадно спросил он.

— Я не хочу понапрасну вас обнадеживать. Просто у меня возникло странное чувство, что она знает что-то насчет гробницы... или, скорее, знает Хассан, и что он говорил с ней об этом.

Горя желанием найти хоть какой-то след, Блоч заставил меня повторить слово в слово то, что говорила Ди. Для него это, наверное, как в пустыне колодец с водой — пусть плохой, подумала я и старательно пересказала наш разговор.

— И это все? — спросил Блоч, когда я закончила.

— Думаю, что да, — ответила я, придав голосу больше неуверенности, чем чувствовала, поскольку мне отчаянно не хотелось разрушать его последнюю слабую надежду.

— Хорошо, — коротко произнес он и надолго уставился взглядом в землю.

— Мистер Блоч, вам лучше пойти к себе и прилечь. Вы, должно быть, совершенно без сил. Если я вспомню что-нибудь еще, я вам скажу. Обещаю.

Он поднял на меня глаза, безжизненные, словно окаменевшие, и тихо сказал:

— Она единственное, что у меня осталось, ведь ее мать сразу умерла...

Я издала нечленораздельный звук, не в силах найти слова, которые могли бы выразить мое сочувствие. Он опять потрепал меня по плечу:

— Думаю, я слишком взволнован, чтобы уснуть. Пойду прогуляюсь. Мне нужно устать настолько, чтобы сразу провалиться в сон.

Блоч сделал несколько шагов, а потом оглянулся. Его улыбка была трогательна.

— Не хотите пойти со мной? — спросил он неуверенно.

Если бы он попросил меня встать на голову и спеть «Янки Дудл», я бы это сделала — я готова была сделать все, что, по его мнению, могло бы ему помочь.

— Разумеется, — согласилась я.

Солнце клонилось к западу, мягкое сияние его делало все краски сочнее, а скалы превращало в сверкающие слитки золота. Мы шли не спеша в молчании, которое по мере того, как мы приближались к Деир эль-Бахри, становилось менее гнетущим. Мои бесцельные прогулки зачастую оканчивались именно тут. Я никогда не уставала любоваться храмом, смена освещения придавала этому чуду из камня всякий раз другой вид. Сейчас бледно-янтарный в лучах заходящего солнца, он казался со своими стройными колоннадами на удивление греческим.

Мы добрались до первой из них. Вокруг не было ни души. Бригада, занятая ремонтом храма, ушла до следующего рабочего дня, а туристы вернулись в свои отели, чтобы наполнить ванну прохладной водой, а желудки — холодным питьем. Это место принадлежало только нам одним.

Мы сидели у основания колонны и говорили о храме и о той, кто повелела возвести его, о царице, которая стала самостоятельно править Египтом. Блоч, по-видимому, предпочитал больше не касаться в разговоре своих личных дел и охотно поддержал беседу о царице Хатшепсут, демонстрируя недюжинные знания древнеегипетской истории, как и всего, что имело отношение к археологии.

— Я всегда была без ума от ее друга архитектора, он мне очень нравится, — сказала я и замолчала, потому что эта тема могла вызвать болезненные ассоциации.

— Мне тоже, — спокойно согласился Блоч. — Я восхищаюсь его дерзостью.