Голоса из моего кошмара были не правы. Такая гробница существовала. И я была замурована в ней — лежала на спине, как его другой, молчаливый, обитатель.

Мне выдался случай поблагодарить собственную память, но я бы предпочла, чтобы в тот замечательный момент озарения в моей памяти всплыло бы нечто иное. То, что я вспомнила, было знаменитым «Проклятием фараонов», изреченным, однако, не современниками фараонов. Его сочинил некий предприимчивый любитель саморекламы, когда после смерти лорда Карнавона все невежды и олухи в мире взахлеб кричали о проклятии древних египтян. Насколько мне известно, египтяне проклинали только осквернителей гробниц, а не невинных жертв похищения, таких, как я. В любом случае я не верю в проклятия.

Однако попробуй-ка сказать себе это, когда просыпаешься в кромешной тьме с раскалывающейся от боли головой и совершенно пересохшим горлом в древней египетской гробнице. Чему люди не верят средь бела дня, тому они могут поверить, идя ночью по кладбищу.

Я бесконечно долго пролежала, застыв, точно мумия, покоившаяся где-то в темноте в этой же камере. Я даже старалась дышать как можно тише, невольно опасаясь услышать дыхание еще кого-то или чего-то.

Возможно, мне было не так жутко, как какому-нибудь обычному туристу, несведущему в археологии, но выше предела степень ужаса уже не имеет значения. Я думаю, единственным, что спасло мой разум, был фонарик.

Он лежал у меня на груди, словно лилия на груди покойника (в то время мне, слава Богу, не пришло в голову такое сравнение). Я почувствовала его прохладный твердый корпус, как только смогла что-то ощущать, ибо в первое мгновение лишилась этой способности. Едва мои пальцы вцепились в него, я сразу поняла, что это, и желтый луч света оказался самым потрясающим зрелищем, которое когда-либо созерцали мои очи.

Я сидела, сжимая фонарик обеими руками, и восхищалась светом — просто светом, а не тем, что в нем стало видно. Но потом луч выхватил из темноты цвет и форму, и я, вскочив на ноги, начала лихорадочно водить фонариком, потрясенная тем, что видела перед собой.

Погребальная камера была прямоугольной, возможно около двадцати футов в длину и пятнадцать в ширину, вырубленной в каменной толще скалы. Большую часть каменных стен и потолка покрывал тонкий слой штукатурки, почти весь украшенный фресками. Синий потолок был аккуратно расписан желтыми звездами. Я направила луч фонаря на ближайшую ко мне стену, и тут в голову мне пришло столь ошеломительное предположение, что из нее мигом улетучились остатки суеверных страхов.

Краски — зеленая, красно-оранжевая, кобальтовая — были такими яркими, будто их нанесли только вчера. Однако рисунки изображали не обычные сцены погребения — ряды божеств смерти, обвивающих почившего в гробнице ритуальной охранительной пеленой. Вместо этого весь верхний левый угол стены занимал огромный желтый шар солнца. От него вниз тянулись лучи света, трогательно заканчивающиеся маленькими прелестными ладошками, которые протягивали знаки жизни и здоровья двум человеческим фигурам, купающимся в нарисованном солнечном свете. Нижняя часть стены была скрыта от моего взгляда горой предметов — шкатулок, кувшинов, сундуков, корзин. Похоронная утварь, нетронутая, не потревоженная за три тысячи лет, принадлежала какой-то царице Древнего Египта.

Царице?

Все то же невероятное предположение заставило меня направить свет на предмет в центре камеры, который занимал большую часть пространства на полу и заслонял от меня три другие стены.