Я пожала плечами, отмахиваясь от этого вопроса и моей неспособности дать на него ответ. Сейчас нет времени для раздумий. Отверстие вело всего лишь в другую погребальную камеру, следовательно, должен быть еще один выход, который выведет меня в подземный коридор, а оттуда наружу. Ступая как можно осторожнее, словно по яичной скорлупе, я двинулась к той стене, которую еще не осматривала. Там-то и был выход. В отличие от отверстия, скорее всего вырубленного грабителями, он представлял собой достаточно широкий проем обычной прямоугольной формы. Сердце у меня забилось от радости и тут же замерло, охваченное ужасом. Длинный коридор, видневшийся в проеме, не был темным. В конце его блеснул желтоватый свет и начал приближаться, становясь все ярче.

Вскоре он превратился в ровное желтое сияние, которое затмило луч моего фонарика. Появилась рука, несущая электрическую лампу, потом — тело, а за ним — лицо. У меня было достаточно времени, чтобы успеть подумать, кем может оказаться приближающийся человек. В моей голове пронесся ряд имен. И из всех них это было наиболее ожидаемое и наименее желаемое — Хассан.

На его бесстрастном, как маска, смуглом лице бродила странная полуулыбка, а глаза казались дырами на гладком темном бруске дерева. Он был в национальной одежде с непокрытой головой.

Хассан стоял в дверном проеме, слегка пошатываясь, и тут я поняла, почему его глазницы казались пустыми. Зрачки были почти невидимыми, превратившись в точки.

Моя память, весьма некстати услужливая, подсказала старую сентенцию — совет женщине, которую собираются насиловать: «Расслабься и получи удовольствие».

Когда-то я считала эту шутку даже остроумной. Теперь была уверена, что ее наверняка сочинил мужчина. То, что меня неизбежно ждало, нисколько не было забавным. В самом деле, подумала я, бесшумно отступая назад перед неумолимым неспешным приближением Хассана, нельзя ждать от мужчины, что он поймет... Это включено в их кодекс законов и список грехов только потому, что является своего рода посягательством на собственность. Как кража лошади. Ведь никто не спрашивает у лошади, что она чувствует, когда ее крадут. Считается, что ей все равно.

Хассан осторожно поставил лампу на гору коробок. Я видела его красивые, тонкие руки с длинными пальцами. Я знала, я была твердо уверена, что, вопреки всем сентенциям, которыми нас пичкают мужчины, если эти руки коснутся меня снова, я начну орать как сумасшедшая.

Я выключила фонарик — не было смысла тратить энергию впустую. Впрочем, так или иначе, он выйдет из строя, когда я ударю им Хассана. Если мне представится такой случай... Фонарик — паршивое оружие Он был сделан из алюминия, слишком легкий, чтобы нанести серьезные увечья.

Не сводя глаз с красивого отрешенного лица Хассана, я нагнулась и пошарила на полу в поисках чего-нибудь более подходящего. Хассан остановился и, улыбаясь, стоял в ленивой расслабленной позе. У него было полно времени.

Мои пальцы сомкнулись на чем-то твердом. Я так и не поняла, что это было такое. Возможно, обломок скалы, а может, бесценная золотая статуэтка. Лишь одно имело значение — можно ли запустить этим в человека.

Страх сделал меня сообразительнее, но не придал сверхъестественной ловкости моей руке. Я промахнулась. Пущенный мною снаряд шлепнулся на груду коробок, которая зашаталась, наклонилась, а потом рассыпалась, увлекая за собой лампу.

Если бы это была масляная лампа, все сразу же загорелось бы: древние дерево и ткань были сухими, как трут. Однако дело кончилось лишь тем, что лампа с грохотом стукнулась об пол, послышался звон разбитого стекла и наступила кромешная тьма.