— Хватит ломать комедию, — сказал Трескин, посматривая в угол. — Хватит! Не позволю я этого! Не будет! Лучше и не начинать — ничего не выйдет!

Однако и последнее, самое сильное утверждение, не вызвало почему-то возражений — и Саша, и Люда молчали. Немного погодя, в развитие, надо полагать, прежнего посыла Трескин добавил:

— Кстати, меня ждут в конторе.

Но, верно, он не придавал этому обстоятельству большого значения, потому что засвистел снова. Простенькая, незатейливая мелодия никак не предвещала последовавшего затем взрыва. Трескин посвистывал, округляя губы, фальшивил и поправлялся, и вдруг без всякого перехода от медленной части к быстрой взвился:

— И хватит! — вскричал он, ударив кулаком по постели — порядочную выбил вмятину. — Я заплатил за каждую строчку! Довольно! За каждый вздох, за все эти фигли-мигли я заплатил! Оплачено все! Каждый хрип и всякий писк, каждый вопль и каждый стон — по рублю! Я его нанял — да! Что он наплел не знаю, откуда мне знать, что ему в голову взбрело, только главного он не сказал: четыреста тысяч! Столько любовь его стоила!

— Трескин, остановись! — быстро, но строго сказал Саша.

— Не по-онял! — Трескин грузно развернулся. Остановить Трескина было нельзя, мнилось ему, что нащупал он слабое место противника. — Молчи, козел! Я заплатил — ты взял! Аванс, остальное профукал — кто виноват! Любовь его вся обошлась в четыреста тысяч, недорого, — Трескин обратился к Люде, нашел безопасный миг, чтобы глянуть в глаза.

Она и вправду не в силах была отвечать, впала в оцепенение. Она сидела, оглушенная ожиданием чего-то страшного, чего, однако, не понимала, не хотела понять и не признавала, но уже не могла избежать — все рушилось.

— Что он наплел? Про любовь чирикал? — победно спросил Трескин.

— Про любовь, — подтвердила Люда едва слышно, но Трескин и Саша поняли, догадались по движению губ.

— За эту любовь я заплатил, много ли, мало ли, а заплатил.

— Ты заплатил? — проговорила она каким-то особенным механическим тоном. — За любовь?

— Я их гуртом могу нанимать влюбленных! — торжествовал Трескин. Казалось ему, нащупал он верный путь.

— Как это понимать? — Она спрашивала у Саши.

— Это надо понимать так, — отвечал он, не поднимая головы, — что письма, которые ты получила от Трескина, написал я. От первой до последней строчки.

— Ах, конечно!.. — бухнул Трескин и осекся, почувствовал неладное прежде, чем успел осознать, куда его занесло. — Ты… — метнулся он взглядом к Саше — осенила его простая мысль, что этого Саша мог не сказать. Не нашел времени, не захотел говорить или еще по какой причине — но не сказал! Трескин растерялся. Испуганно покосился он на Люду, а Люда вместо того, чтобы уличать Трескина, глядела затравленно, как человек, взывающий о пощаде, съежилась она — жалобно и жалко.

Трескин заговорил, сам не понимая, куда же вывезут его лихорадочные оправдания:

— Люд, ты не верь! Не верь ничему! Я же не знал, как оно выйдет, не знал! Он в офис ко мне залез, хотел ограбить, его милиция ищет! Просто он вор, воришка мелкий, понимаешь? Как ему верить?

Вряд ли имелась нужда добивать Люду, едва ли оставалась неиспользованная возможность ударить — кажется, и Трескин это понял — смолк. Внезапным движением Люда закусила руку и склонилась, совершенно спрятав лицо, послышалось приглушенное мычание.