|
До сих пор он полагал, что преступление его состоит в незаконном проникновении в гостиницу. То есть Саша подозревал, что такой статьи в уголовном кодексе, может, и нет, однако же невозможно было противостоять очевидности: когда надели на тебя наручники и столько бумаги исписали, то должно быть и преступление — какое-нибудь. В этом пункте не расходился с ним и следователь. Сашино преступление состояло в попытке кражи, переходящей в попытку грабежа, которая (попытка) не была завершена по независящим от преступника (Саши) обстоятельствам. В письменном заявлении Трескин указывал, что Александр Красильников неоднократно угрожал ему «взять свое» и потому в конце концов решился ограбить контору, чтобы таким образом, явочным порядком разрешить денежные разногласия.
— Не было этого, — тихо сказал Саша. — Все ложь. Ничего не было. Не угрожал. От Трескина ничего не требовал. Не грабил и грабить не собирался. Следователь пожимал плечами: — Ну, знаете, что касается правдоподобия, то версия Трескина выглядит предпочтительнее. Несуразный довольно-таки способ знакомиться с девушкой вы избрали. Это все проще делается — познакомиться. — В том-то и дело, как вы не понимаете, — начинал заводиться Саша. — Как вы не понимаете, я еще раз объясняю… — Мне, может, вы и объясните, — говорил следователь, не теряя самообладания, — допускаю, что объясните. Но как я потом объясню все это прокурору? А? Следователь был невысокий и не злой с виду парень. Неприметный такой паренек с мальчишеской на сторону стрижкой. Он выглядел молодо, едва ли не Сашиным ровесником, хотя едва ли это было возможно. И лицо своеобразных, но, в общем, располагающих очертаний: близко посаженные к переносице глаза и острый подбородок при широких скулах. Следователем он был только здесь, в этом кабинете с голыми желтыми стенами и желтой канцелярской мебелью, Саша подумал, что за пределами кабинета никакой он не следователь вовсе: этот пуловер, серые, неопределенного покроя штаны — никак не догадаешься, что перед тобой человек, призванный вершить судьбы других людей. Саша не мог отделаться от мысли, что там, вне круга служебных обязанностей, этот парень в пуловере и мятых штанах, наверное, понял бы, прекрасно бы все понял. Хотелось бы знать: понял или нет? И хотелось об этом спросить. Вопрос Саша держал при себе: чтобы прорваться к тому, другому человеку, Саша должен был договориться предварительно с этим, а этот разговаривал с ним под запись, неутомимо покрывая крупным размашистым почерком один лист за другим. Когда следователь возвратил Сашу в «аквариум», отвел и не поленился собственноручно закрыть за ним дверь, праздные обитатели камеры подсели к Саше с расспросами. Понемногу, непонятно как, они вытянули из него все или почти все, и скоро всплыл неожиданный в своей самоочевидности вопрос: — Уголовное дело возбудили или нет? Тебя «закрывают»? Знающие люди живо растолковали Саше, что задержанный, арестованный, подследственный, обвиняемый, подсудимый и заключенный — это все явления сродные, но не тождественные. С определенной долей уверенности Саша мог утверждать про себя только то, что заключенным он пока что не является и в этом смысле его еще не «закрыли». Кажется так. А насчет всего остального определенного мнения он не имел. Представлялось ему, что он находится в положении задержанного, арестованного, подследственного и обвиняемого одновременно, хотя знающие люди настаивали на том, что с точки зрения юридической теории и практики такое предположение выходит за рамки вероятия. Либо так, либо эдак. Либо посадят, либо отпустят. Либо много дадут, либо мало. Но никак не все сразу, не вместе и не одновременно. Разъяснения знающих людей окончательно Сашу запутали. Уклоняясь от дальнейших дискуссий, он лег на лавку и задумался. |
