В воображении его всплыла Италия.

Нет, Канарские острова.

Грохочущий накат, пена тяжело ухнувшей и распавшейся на песке волны.

Упрятанный в такого рода «аквариум», где не набралось бы и стакана соленой воды, где не имелось даже водопроводного крана, Саша думал о том, что бескрайний океан, безмерное пространство моря — это соблазн, перед которым трудно устоять… Впрочем, отдаться душевному влечению — это не соблазн, это называется иначе. И, разумеется, Саша не мог поставить себя на место Люды, как не мог поставить себя на место Трескина, он должен — был оставаться на своем месте — на дне «аквариума» с исцарапанными всухую стенами, в то время как они, Люда и Трескин… В то время как они имеют полное право замириться между собой в Италии или на Канарских островах — в зависимости от щедрости и возможностей Трескина. Примирение будет стоить Трескину нескольких тысяч долларов. Где-то так. И может ли Саша, заключенный в четырех стенах «аквариума», в котором отроду воды не видали, навязывать Люде свое представление об океане? Маловероятно, чтобы это ему удалось. Едва ли это была бы посильная для него задача. Во всяком случае, весьма и весьма нелегкая. Так что лучше и не пытаться.

Гран-Канария… Тенерифе… Когда европейцы открыли эти острова, там жили высокие, белокожие, здоровые и счастливые люди, которые умели переговариваться между собой с помощью свиста на расстоянии, помнится, нескольких миль. Такое умение пригодилось бы сейчас Саше, но чего нет, того нет… Или на Азорских островах, где это было? Нет, на Канарских. И они, туземцы Канарских островов, вымерли…

И потом у Люды, надо думать, есть несколько миленьких купальников, которые без пользы пропадают на дне чемодана. Как может Саша поставить себя на место Люды, когда у него нет, никогда не было, и — насколько он может за себя ручаться — никогда не будет нескольких разноцветных купальников, открытых и закрытых, оставлять которые под спудом, без употребления по меньшей мере бесчеловечно?

И будет она босиком… Следы на влажном песке. И как жалко — до слез! — что ни единый из ближних и присных Люды не догадается сообразить, что это Она. Кто поймет, сколько нежности в том, как ступает она по песку?..

На следующий день, когда оголодавший, измученный до раздражительного бесчувствия Саша вознамерился было протестовать и требовать, пришел, наконец, следователь. Саша обрадовался ему, как родному.

— А вы свидетелей допросите, свидетелей, — начал Саша горячиться еще по дороге в кабинет. — Жора вам скажет, и с Людой Арабей поговорите — что тут такого? — поговорите, она вам скажет. Надо же, наконец, и свидетелей допросить!

— Действительно, как это я не догадался? — удивился следователь.

Удивился так чистосердечно, что Саша почувствовал необходимость помолчать. Следователь раскладывал на столе бумаги.

— Значит, вы допросили?

— Поговорил я с девушкой.

— И что?

— Плохо ваше дело.

— Посадите? — упал духом Саша.

— Нет, зачем, сажать не будем. Но ваше дело плохо. Она сверкает глазами.

Замотанный, неулыбчивый следователь глядел удрученно, и Саша вдруг понял, какой это славный парень.

— Вот, — следователь потряс тоненькой папкой. — Уголовное дело о преступной любви Красильникова Александра Геннадьевича к Людочке Арабей! Других забот нету, кроме как разбираться за государственный счет в ваших отношениях… Теперь уж не вы, а я буду оправдываться, где нужно, понимаете?

Саша плохо понимал, но глядел на него во все глаза и преданно.