— Давай я попрошу Овейна, чтобы он поговорил с твоим дядей, — сказал Уилл.

— Не надо, — раздраженно бросил Гарин. — Это наше семейное дело. Пусть остается как есть.

— Но этот мерзавец зашел слишком далеко, — пробормотал Уилл. — Ты совсем не можешь ему и слова против сказать?

— Как и ты своему отцу.

— Но отец никогда меня не бил.

— Но ты же сам однажды сказал, что лучше бы он тебя избил, — глухо проговорил Гарин. — Что кулаки лучше, чем молчание.

Уилл стиснул зубы.

— Мы говорим сейчас не обо мне.

— Дядя просто хочет подготовить меня к посту командора. Он желает мне добра. А наказал, потому что я провинился. Он вовсе не злодей. Я сам во всем виноват.

— Как ты можешь так говорить? Ведь он сделал тебя другим. Помнишь, как мы раньше чудили?

— Мне почти четырнадцать, Уилл. Как и тебе. Если бы не снисходительность Овейна, тебя уже давно отсюда выгнали бы за нарушение устава. Пора становиться мужчиной.

— Если быть мужчиной означает стать мрачным и злым, то я лучше останусь таким, какой есть. А большая часть устава — ерунда. Там даже предписано, как следует резать сыр за обедом! Какое отношение это имеет к рыцарству?

Гарии вздохнул:

— Может быть, ты вообще не хочешь стать рыцарем?

— При чем здесь я? — возмутился Уилл. — Твой дядя перестарался. Это уже не наказание, а почти убийство.

Гарин невесело улыбнулся.

— Ты думаешь, он первый, кто начал меня бить? Моя мать, когда ей что-то не нравилось, хватала палку, а учитель, если я плохо отвечал урок, брался за ремень. — Глаза Гарина вспыхнули. — Ты не знаешь, Уилл, как тяжело, когда все время требуют, чтобы ты оправдывал ожидания. Когда любой твой промах считается чуть ли не преступлением. — Он посмотрел на Уилла. — Ничего ты не понимаешь.

— Послушай, Гарин, — тихо начал Уилл, — я, кажется, придумал, как его остановить. Он связан с сарацинами. Одному даже на несколько недель дал своего коня и…

— Тебе не понять, почему он так ко мне относится, — продолжил Гарин, не слушая. — Ему нужно, чтобы я все делал хорошо. Если бы Овейн относился к тебе жестче, ты был бы лучшим сержантом.

— Что? — удивился Уилл.

— Тебе все сходит с рук только потому, что ты хорошо владеешь мечом. Но все равно ты никогда не станешь командором, как я. Потому что ты простолюдин! Это я повторяю слова дяди, — быстро добавил Гарин. — Он так думает. Требует не водиться с тобой и разговаривать только во время тренировки на турнирном поле. Дядя считает, я из-за тебя не оправдываю его надежд.

— Понятно. — Уилл прикусил губу. Взял камень, бросил его в корпус корабля. Камень ударился о борт и упал в воду.

Уилл встал, засунул руку в карман туники. Пальцы коснулись бляхи. Он собирался отдать ее отцу. Думал, тому будет приятна победа сына, он станет им гордиться и… наконец простит. Но отец далеко. Отец не видел, как его сын каждое утро тренировался часами на поле, не видел победы на турнире, не видел, как, сидя ночами и сжимая в руках этот чертов меч, смотрел мальчик в темноту, пытаясь забыть. Подумав несколько секунд, Уилл вытащил бляху. Пробежал кончиком пальца по выпуклым фигурам рыцарей и протянул другу.

— Вот.

Гарин встал, посмотрел на бляху.

— Так это ж награда.

— Больше не награда, — сказал Уилл, прижимая бляху к ладони Гарина. — Это подарок.

Гарин долго молчал, затем его пальцы обхватили бляху.