|
Да уж, она предпочтет не выпустить меня живым из рук, а навеки оставить здесь мертвецом. Каждый раз, выходя наружу, я обогащался слухами. Возможно, сам белый халат главного охранника с тремя черными нашивками обладал какой-то магической силой – во всяком случае, я не встретил ни одного человека, который не согласился бы оказать мне содействие. Врачи, медсестры, служащие клиники и больные – все охотно снабжали меня информацией. Но сообщения их были явным вымыслом. Я выслушивал либо общие рассуждения о воровстве, либо предположения о новых преступлениях, связанных с употреблением пилюль, – на основе такой информации невозможно было приступить к каким-либо действиям или хотя бы наметить их. Если исключить наличие у них злого умысла, подобное поведение можно объяснить и так: они считали немыслимым ответить «не знаю» на вопрос, исходящий от самого главного охранника. Похоже, похитители пилюль сделали свое дело в полнейшей тайне. Но, невзирая на всю таинственность, поимка их – лишь вопрос времени. Как только начнется праздник – похитители обречены. К задуманному представлению необходимо подготовиться – значит, волей-неволей им придется раскрыться. Как и каждый год, ровно в пять часов вечера заместитель директора клиники перережет ленточку и начнут бить в барабан, созывая участников празднества. А через час или два я неизбежно встречусь с похитителями. Встреча эта приближается с каждой минутой. Ибо никому не дано замедлить течение времени. Я с детства не люблю праздников. Меня на любых торжествах охватывали дурные предчувствия. Я был убежден, что с какого-то другого праздника, происходящего где-то вдали, за мной следят страшные чудовища. Все произошло (сейчас вспомню: да, так и есть) на другое утро после назначения меня главным охранником. Мне была отвратительна мысль, что, молчаливо одобряя смерть моего предшественника, я становлюсь сообщником убийц, и потому я собирался сообщить заместителю директора о том, чему был свидетелем, и выяснить у него, кто же несет ответственность за содеянное. Но он в главном корпусе клиники не показывался, и я решил встретиться с ним в отделении хрящевой хирургии. Здесь, в отделении, восемь часов утра – самое беспокойное и оживленное время. Плачет ребенок, у которого берут кровь, медсестра с градусниками в руках, в развевающемся белом халате носится из палаты в палату, бредет больной с уткой в руке, нянька препирается с другим больным – открывать ли окно, докторша брезгливо отталкивает восставшую плоть третьего, совсем еще молодого больного. Поднявшись сразу на третий этаж, я постучал в кабинет заведующего отделением, но, хотя на двери висела табличка «На месте», ответа не последовало. Повернув ручку, я открыл дверь. На этот раз здесь не было ни врача, ни заместителя директора – никого, лишь по-прежнему стояли две кровати и в беспорядке валялись электронная аппаратура, измерительные приборы – все это я видел в первый день сквозь щель в потолке восьмой палаты. У стены – рабочий стол. Не уверен, но мне показалось, будто деревянная панель, в которую упирался стол, слегка колебалась. А если оттуда можно проникнуть к люку, ведущему в восьмую палату? Я закрыл дверь и запер ее на задвижку. Наклонился и ощупал панель под столом. Топорная работа – к самому краю ее было приделано проволочное кольцо. Стоило дернуть его, и панель падала вниз. Проделать все это из кабинета было легко, но снизу, со стороны люка, – довольно неудобно. Из люка проникал свет. Я полз на четвереньках. В нос попала пыль, пахнувшая ржавчиной; стараясь не чихнуть, я задержал дыхание – грудь разрывала боль. Чтобы не шуметь, я спускался, переставляя руки по ступенькам, и наконец, упершись коленями в стену, повис вниз головой. Сквозь щели в занавесе мне удалось увидеть, что делается в комнате. Девочка стояла на четвереньках. Рядом – заместитель директора. Он говорил ей что-то, но я ничего не расслышал. |
